Приступая к рассказу об этом легендарном радисте, полярнике и человеке, я сразу хочу предупредить читателя, что полностью отдаю себе отчет в сложности взятой на себя задачи. Вряд ли можно описать полярную биографию Эрнста Теодоровича Кренкеля лучше, чем сделал это он сама книге "RАЕМ - мои позывные", книге, которая, едва успев увидеть свет, прочно вошла в золотой фонд советской мемуарной литературы. А потому я и не ставил перед собой такую цель. Главное, чего я хотел, - это сказать о Кренкеле-полярнике то, чего он не сказал о себе сам, - потому что трудно сыскать человека более скромного, более непримиримо относящегося к ложному пафосу и затасканной героике, чем Эрнст Кренкель.

* * *

История арктического мореплавания знает немало замечательных полярников-радистов, мастеров своего дела, мужественных людей, внесших ценный вклад в освоение Северного морского пути.

Это Геннадий Никитич Олонкин (отец его был архангельский помор, мать-норвежка), который еще в юношеские годы начал работать в Арктике, на полярной станции Югорский Шар. В 1918--1925 годах он был радистом - и одновременно механиком - экспедиции Руала Амундсена на судне "Мод", где, несмотря на молодость, снискал уважение таких людей, как X. Свердруп и Ф. Мальмгрен. Весьма показателен и тот факт, что Амундсен включил Олонкина и в свою экспедицию на дирижабле "Норвегия" (в которой тот, к сожалению, не смог участвовать из-за болезни). Вся последующая жизнь Геннадия Олонкина была неразрывно связана с радио.

Это Евгений Николаевич Гиршевич, который участвовал в качестве радиста в самых ответственных и сложных арктических экспедициях: на "Георгии Седове", "Александре Сибирякове", "Челюскине", "Садко", "Федоре Литке", "Иосифе Сталине". Высокое, граничащее с подлинным искусством профессиональное мастерство, незаурядная работоспособность и редкостная личная скромность - все это принесло Гиршевичу самую широкую популярность среди советских полярников.

Это итальянский радист Джузеппе Биаджи, превосходный специалист и обаятельный человек, известный своим участием в арктической экспедиции Умберто Нобиле на дирижабле "Италия". Если бы не Биаджи, который, в прямое нарушение приказа одного из неразумных руководителей экспедиции, тайно взял с собой небольшую аварийную радиостанцию, поиски попавших в беду людей на огромном пространстве Северного Ледовитого океана оказались бы делом совершенно безнадежным и все они были бы обречены на верную гибель.

Это Василий Васильевич Ходов, которому в пору его участия в знаменитой Североземельской экспедиции 1930-1932 годов едва перевалило за 20. В течение двух лет он безупречно поддерживал связь с Большой Землей; подолгу оставаясь один на зимовочной базе на острове Домашнем, когда трое его товарищей уходили в походы, проводил метеорологические и гидрологические наблюдения. А надо знать, что это такое - Арктика, чтобы представить себе, какой душевной стойкостью должен обладать человек, вынужденно оставшийся на зимовке в одиночестве. Трудно даже себе представить, что испытывал Ходов на заброшенном арктическом островке, когда в любую погоду, в пургу и стужу, отправлялся на наблюдения, не имея за спиной ни одного человека, никого, кто в случае необходимости пришел бы на помощь. Прибавим к этому мучительное чувство беспокойства за судьбу находившихся в длительном походе товарищей, узнать о которой не было абсолютно никакой возможности - пока они не вернулись сами, когда уже прошли все сроки... Пройдя суровую арктическую школу на Домашнем, Ходов навсегда связал свою жизнь с Арктикой.

Я не могу не сказать и о радисте Валентине Волынкине, человеке, явившем собой пример такого мужества, перед которым бледнеют многие трагические страницы истории освоения Арктики. В 1932 году, в разгар полярной ночи у берегов Шпицбергена, в Айсфиорде, сел на камни ледокольный пароход "Малыгин". В числе спасателей "Малыгина" был небольшой ледокол "Руслан". Операция прошла успешно, но сразу же по выходе из Айсфиорда началась жестокая пурга, и "Малыгин" с "Русланом" потеряли друг друга. "Руслан" начал обледеневать, в корпусе открылась сильная течь. Ничто не помогало - судно начало погружаться. Все это время Волынкин неотлучно находился в радиорубке и держал связь с "Малыгиным". Передав очередное донесение капитана "Руслана", Волынкин попрощался со своим другом-радистом "Малыгина" Клементьевым: "Миша, сам знаешь наше дело в таких случаях. Сидишь в рубке сторожем эфира. А вот из слов штурмана, нам в таком состоянии недолго протянуть. Лежим в дрейфе на волну, а корка льда все больше нарастает... Медленно, постепенно тянет судно вниз... Кажется, Миша, я с тобой разговариваю последний раз. Счастливого тебе, не нашего пути". Моряки высадились в две шлюпки. В последний момент с судна сошел Волынкин, прижимая к себе радиоприемник, как самый драгоценный груз. Шлюпка пропала без вести. Валентину Волынкину было только 25 лет.

Можно назвать еще многих и многих полярных радистов. В этой поистине блестящей плеяде такие люди, как Н. Н. Стромилов, И. Р. Дождиков, О. А. Куксин, А. Абрамчук, А. А Голут бев, И. П. Григорьев, В. Е. Скворцов, В. Ф. Богданов, Б. Г. Харитонович, В. И. Игнатченко.

Почему я решил рассказать здесь обо всех этих людях? Когда-то бытовало - а может быть, кто-то разделяет его и сейчас, - мнение, что Кренкель "возвысился на фоне серой массы радистов своего времени". Подобное мнение мало того, что неверно по самой сути, но и умаляет самого Кренкеля. В том-то и состоит подлинная заслуга Эрнста Кренкеля, что даже на таком блестящем фоне, как его знаменитые коллеги, он был, так сказать, "вне конкуренции". Потому что в этом человеке с наибольшей полнотой и выразительностью счастливо совместились все лучшие качества, свойственные каждому из них в отдельности.

Коротко - это беспредельная, едва не фанатическая любовь к своей профессии радиста, высокое мастерство, инициативность и смелое новаторство в работе, мужество и самоотверженность, подчас граничившая с подвижничеством, и, что самое главное, - чрезвычайно сильно развитое чувство личной ответственности за успех своей экспедиции. Помимо всего этого, Эрнст Теодорович был редкой души человек, исключительно к тому же остроумный и обаятельный. Все это с неудержимой силой притягивало к Кренкелю всех, кому посчастливилось с ним общаться.

* * *

Эрнст Теодорович Кренкель родился 11(24) декабря 1903 года в городе Белостоке, в семье инспектора коммерческого училища. В 1910 году Кренкели переехали в Москву. Отец, Теодор Эрнестович, поступил на работу в Коммерческое училище на Новой Басманной улице в качестве преподавателя немецкого языка, а спустя некоторое время стал преподавать и в Коммерческом институте в Стремянном переулке (ныне Институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова).

Семья Кренкелей принадлежала к типичной для своего времени трудовой интеллигенции. Жили весьма скромно, но и особой нужды не испытывали. И для отца, и для матери не существовало "черной" работы, и в том же духе они воспитывали детей, с самого раннего возраста привлекая их к посильным домашним делам. И вместе с тем это была глубоко культурная, по-настоящему интеллигентная семья. В доме часто велись разговоры, в которых сквозил живой интерес к литературе, искусству, новостям науки и общественной жизни. Этот интерес перешел к Эрнсту Кренкелю что называется по наследству, и он оставался верен ему до конца.

Глава семьи - Теодор Эрнестович Кренкель - отличался жизнерадостным и общительным характером. Еще в Белостоке он был инициатором и режиссером любительских детских спектаклей. В Белостоке ли, в Москве - дом Кренкелей всегда был открыт для близких и друзей, в том числе и для учеников и студентов Теодора Эрнестовича. Уже после кончины Эрнста Теодоровича я случайно узнал, что на проходившем в Москве Первом съезде преподавателей новых языков в России, в работе которого приняла участие без малого тысяча человек, Кренкель-старший возглавлял "Увеселительную комиссию".

Стремясь дать сыну хорошее образование, родители Кренкеля, несмотря на ограниченные средства, определили его в 1913 году в частную реформатскую гимназию при швейцарской церкви. Плата за обучение в ней была значительно выше, нежели в казенной гимназии, но преподавание поставлено лучше.

Основной чертой характера Кренкеля-подростка была склонность к романтике и приключениям, что проявлялось в жгучем интересе к произведениям Майн Рида, Фенимора Купера, Джека Лондона да и в ребяческих проказах, далеко не всегда безобидных и безопасных. Обо всем этом с подкупающей искренностью, талантливо рассказал Эрнст Теодорович в своих мемуарах "RАЕМ - мои позывные".

Кренкелю не удалось закончить гимназию. В тяжелые годы первой мировой и гражданской войн он, чтобы как-то помочь семье, вынужден был работать. Кем он только не был - упаковщиком посылок, расклейщиком афиш, помощником электромонтера, подручным механика...

Однако Эрнст отнюдь не собирался всю жизнь чинить примусы и коляски и вскоре "повернул свой жизненный путь совсем в другую сторону". В 1921 году он поступил на годичные курсы радиотелеграфистов, помещавшиеся на Гороховской улице (ныне улица Казакова). Радиовещание и радиосвязь в те годы даже в среде интеллигенции воспринимались как нечто таинственное, граничащее с волшебством.

Как и везде в то трудное время, аудитории не отапливались, курсанты и преподаватели так и занимались, в чем приходили с улицы - в полушубках, шинелях и шапках. Курсантам бесплатно выдавался "усиленный паек" - небольшой кусок черного хлеба с ложкой повидла.

Кренкель оказался способным учеником и на выпускных экзаменах показал самую высокую среди курсантов скорость приема - сто пятьдесят знаков в минуту. Как первого ученика его направили на работу на Люберецкую приемную радиостанцию. Чтобы было понятнее, что это значило в те времена, поясню, что большинство выпускников курсов направлялось на биржу труда, где далеко, далеко не сразу получали работу.

Казалось, все складывается как нельзя лучше. Но, не успел Кренкель войти в мир радио, впоследствии ставшего главным делом его жизни, как тут же едва не был с позором изгнан из него. Привыкнув к приему громких сигналов азбуки Морзе, передаваемых тут же в аудитории, всегда одним и тем же преподавателем, он совершенно растерялся, когда пришлось принимать сигналы из настоящего эфира, при плохой слышимости и помехах, да еще под контролем заведующего радиостанцией. Результаты первого же испытания, которому подвергли Кренкеля, были настолько плачевны, что на доске объявлений незамедлительно появился приказ о его увольнении "за полной профессиональной непригодностью". К счастью, ему все же разрешили в течение двух недель, без зарплаты, практиковаться в приеме радиопередач. Уже через неделю дела пошли гораздо лучше, и хотя Кренкель, конечно же, за это время "радиоасом" стать не успел, приказ об увольнении все же был отменен.

"Этот беспокойный мир, - пишет Кренкель, - пришелся мне по вкусу. Стало ясно: менять его на что-либо другое не стану". Но знаний, полученных на курсах радиотелеграфистов, явно не хватало, и, продолжая работать на Люберецкой станции, Кренкель поступил в Радиотехникум имени В. Н. Подбельского. Однако, проучившись два года, он забросил и занятия в техникуме, и работу на Люберецкой станции - неудержимо потянуло в странствия по свету.

* * *

Летом 1924 года Эрнст Кренкель отправился в Ленинград с мизерной суммой денег в кармане и с весьма призрачной надеждой устроиться радистом на какой-нибудь корабль дальнего плавания. Однако в те годы в дальние рейсы ходили лишь единичные советские суда, и в Ленинграде даже кадровые радисты-моряки сидели без работы. Где уж тут было тягаться с ними радисту-" салаге", к тому же сухопутному! Но вот, когда надежда Кренкеля устроиться судовым радистом рухнула окончательно и бесповоротно, кто-то из безработных моряков сообщил ему, что Гидрографическое управление срочно ищет радиста для какой-то экспедиции, на какой-то остров в Северном Ледовитом океане, но охотников не находится - платят там мало и к тому же ехать надо на целый год, куда-то к черту на кулички.

Эрнста словно вихрем подхватило, и через считанные минуты он предстал перед начальником Экспедиции Северного Ледовитого океана, известным гидрографом Н. Н. Матусевичем, который набирал новую смену зимовщиков для работы на первой советской полярной обсерватории Матшар, годом ранее построенной на Северном берегу новоземельского пролива Маточкин Шар.

Оформление на работу произошло с быстротой молниеносной. По словам Кренкеля, и он сам, и Матусевич, каждый по своим соображениям, торопились подписать нужные бумаги, пока никто из них не передумал и не изменил своего решения. Получив подъемные и впервые в жизни надев морское обмундирование, Кренкель в тот же день выехал поездом в Архангельск, где у пирса на Северной Двине уже стояло готовое к выходу в море экспедиционное судно "Югорский Шар".

Первое в жизни морское плавание, да еще в водах Северного Ледовитого океана произвело на Кренкеля неизгладимое впечатление. Хрустально чистые, синие с зеленоватым оттенком волны холодного Баренцева моря, необычный для умеренных широт вид неба с ослепительно белыми облаками, похожими на хорошо обкатанные и уложенные стопкой плоские гальки, идеально прозрачный, пахнущий соленым морем бодрящий воздух, крики морских птиц, выныривающие из глубины воды морские зайцы и нерпы, суровая красота  возвышенных берегов Новой Земли с заснеженными вершинами гор и ледниками - все это настолько было ново и интересно, что уйти с палубы просто не было сил. С волнением всматривался Кренкель в высокий дубовый крест, поставленный на берегу над могилой одного из первых исследователей Новой Земли - Федора Розмыслова. Словно безмолвный символ, напоминал он о старых русских поморах, прокладывавших по студеным морям пути "встреч солнца". И странно, надгробный памятник не вызывал никаких отрицательных эмоций. Сердце переполнялось радостью и гордостью от сознания, что вот и он, Кренкель, вступает на путь отважных людей, на протяжении столетий смело шедших на штурм сурового ледового океана.

Всего во второй смене работников обсерватории было тринадцать человек, в том числе два радиста - К. А. Сысолятин и Э. Т. Кренкель. Почти все в Арктике были новичками. Не составлял исключения и начальник обсерватории Д. Ф. Вербов, до революции - коммивояжер одной из фирм канцелярских принадлежностей.

Если смотреть на эту зимовку на Матшаре глазами современных полярников, имеющих за плечами огромный опыт слаженной, четкой, пронизанной дисциплиной работы на береговых и островных станциях Ледовитого океана, то иначе как бесшабашной ее не назовешь. Арктика тех лет, по словам Кренкеля, была "буйной" и весьма походила на "Запорожскую сечь".

Тогда слово "полярник" еще не приобрело своей притягательной силы, и не всегда легко было найти желающих ехать на дальние зимовки. Не составляла исключения и станция Матшар - народ там собрался весьма разный и по разным причинам. Тем не менее, если не считать смерти врача, оказавшегося морфинистом, особых происшествий в жизни и работе станции не было.

Вот такой, примерно, была ситуация на первой зимовке Эрнста Кренкеля, а именно первая зимовка решает, "быть или не быть" человеку полярником. Не всем дано выдержать тяжелые физическое и моральные нагрузки, связанные с работой на небольшой полярной станции, уметь ужиться в маленьком коллективе, в условиях тесного и постоянного общения, с неподдельным юмором относиться к неизбежным большим и малым огорчениям и невзгодам, всегда быть готовым прийти на помощь товарищу. Иногда на полярные станции попадают люди, которые, несмотря на молодость и безупречное здоровье, начинают хандрить, опускаются физический морально, плохо уживаются с товарищами по зимовке и, будучи неплохими специалистами в своей области, теряют всякий интерес к работе. Проклиная судьбу, забросившую их на ненавистную зимовку, такие люди при первой возможности покидают ее - и навсегда. Зато те, кто без каких-либо эксцессов переносят выпавшие на их долю испытания и лишения и, несмотря ни на что, честно выполняют все возложенные на них обязанности, находят в своем нелегком труде самую большую радость и навсегда остаются верны полярным краям. К числу таких людей принадлежал и Эрнст Теодорович Кренкель.

Общительность, расположенность к людям, явная склонность к юмору и главное - с детства привитое свойство не чураться никакой черной работы быстро сделали Кренкеля "своим" на зимовке. Помимо несения радиовахты, он принимал участие во всех хозяйственных, пусть несложных, но хлопотливых, трудоемких, да и не всегда приятных работах. Вообще дел на зимовке хватало, и с избытком, но были на Матшаре и свои, пусть маленькие, но радости - дальние походы, охота на зверя, короткие передышки в "однодневном доме отдыха" - маленькой избушке, построенной на мысе Канкрине, в нескольких километрах от станции.

С этой избушкой связан примечательный эпизод, своего рода "полярное крещение" Эрнста Кренкеля. Как-то раз он ушел с мыса на станцию один. И вот тут-то, в нечеловеческой тишине полярной ночи, он впервые испытал настоящий страх. То была встреча с Белым Безмолвием, которое так впечатляюще описал Джек Лондон. Отсюда был извлечен урок: никогда не выходить на такие встречи одному. Так Кренкель понял разницу между смелостью - и лихачеством и на всю свою полярную жизнь запомнил это.

Год зимовки, как писал Кренкель, не прошел, а пролетел. По возвращении в Москву он был призван в Красную Армию и в течение года служил в Отдельном радиотелеграфном батальоне во Владимире-на-Клязьме. Там же, во Владимире-на-Клязьме, он сблизился и подружился со своим соседом по койке в казарме. В свободное от службы время Кренкель тренировал его в приеме на слух и передаче на ключе сигналов азбуки Морзе. После Армии они потеряли друг друга из виду и случайно встретились в Москве только через сорок лет. К удивлению Кренкеля, его способный ученик оказался знаменитым советским разведчиком Рудольфом Ивановичем Абелем.

Вернувшись в Москву, работы по специальности Кренкель не нашел - в те времена с работой вообще было трудно, - и пришлось ему согласиться на то, что предложила  биржа труда, - сортировать посылки (почти как десять лет назад, с той разницей, что тогда он их упаковывал)... Но как раз в то время вышло постановление, разрешавшее иметь частные радиостанции, и началась "коротковолновая лихорадка". Не устоял против нее и Кренкель. Вскоре и у него появились своя, самодельная аппаратура, свой позывной и - мечта "установить самую дальнюю, самую интересную, самую необычную связь".

Где можно установить такую связь? Конечно, в Арктике, где нет абсолютно никаких помех. И стрелка компаса Кренкеля снова повернула на Север, а точнее - на Матшар. В те времена радиосвязь на коротких волнах еще только-только осваивалась в крупных населенных пунктах Большой Земли, преимущественно радиолюбителями Нижнего Новгорода, Москвы и Ленинграда. В Арктике на коротких волнах еще не пробовал работать никто. И полярная обсерватория Матшар, конечно, тоже была оснащена только длинноволновой радиоаппаратурой. Громоздкий искровой передатчик, несмотря на значительную мощность (пять киловатт), позволял поддерживать связь не далее, чем с радиостанцией Югорский Шар на юго-восточном берегу острова Вайгач. Прямой связи с Архангельском, а тем более с Москвой, не было, и радиограммы в эти адреса добирались долго. Готовясь к новой зимовке, Кренкель твердо решил провести на Матшаре опыты радиосвязи на коротких волнах.

Он сумел заинтересовать своей идеей работников Гидрографического управления и Нижегородской радиолаборатории и получил полный комплект коротковолновой радиостанции, включавший передатчик, приемник, измерительные приборы и всякого рода дополнительное оборудование и запасные детали.

Итак, в 1927 году Кренкель снова оказался на Матшаре. Но теперь это был уже не просто романтик-мечтатель, арктическая и армейская выучка не прошли для него даром - теперь это был достаточно опытный радист, обуреваемый к тому же самыми смелыми замыслами.

Но замыслы эти едва не подрубило под корень одно неожиданное происшествие, о котором Кренкель рассказал в своих мемуарах предельно лаконично и предельно скромно, я бы сказал даже, заземленно. В нескольких словах напомню о нем - разгрузив пароход, все ушли в дом ужинать, шлюпку же с радиоаппаратурой вытащили носом на берег. Но тут начался прилив, и шлюпку подхватило волной. В море уносило не просто шлюпку - уносило так дорого доставшееся оборудование, а вместе с ним - и все мечты Кренкеля-коротковолновика. Не раздумывая бросился он в воду, вплавь догнал шлюпку и подвел к берегу. Поступок чрезвычайно примечательный - Эрнст Теодорович никогда не отличался склонностью к спорту, и купание, тем более в ледяной воде, само по себе отнюдь его не прельщало. В этом эпизоде впервые проявилась та черта Кренкеля-полярника, которой была отмечена вся его последующая деятельность в Арктике: непримиримый к любому проявлению лихачества, он, когда того требовало дело, первым шел на риск, иногда немалый.

Результаты испытания коротковолновой станции превзошли самые смелые ожидания Кренкеля. Уже при первой попытке он установил связь с радиолюбителем-коротковолновиком города Баку. Затем ему удалось связаться с радиолюбителями Москвы, Парижа и многих других городов Советского Союза и Европы. Вскоре у него появилась "куча знакомых" в разных уголках Европы. (Я не буду останавливаться здесь на подробностях радиолюбительской биографии Э. Т. Кренкеля - она достаточно полно обрисована в статье В. А. Бурлянда "Наш РАЕМ".) Работа на коротких волнах позволяла поддерживать прямую дальнюю радиосвязь на передатчиках, мощность которых была в десятки раз меньше длинноволновых искровых и пришедших им на смену ламповых передатчиков. Так, с легкой руки Кренкеля, короткие волны начали входить в практику профессиональной арктической радиосвязи и в дальнейшем сыграли немалую роль в ее развитии. Не могу не подчеркнуть здесь еще раз нелюбовь Кренкеля ко всяким громким фразам в свою честь и уж тем более полнейшее отсутствие превосходных эпитетов в собственных рассказах о своих делах. Вот что пишет он в своей книге: "Так сорок с лишним лет назад в Арктике появились короткие волны, и я горжусь тем, что имел к этому некоторое отношение (выделено мною - Б. К.)"

После Матшара Кренкель некоторое время работал радистом на гидрографическом судне "Таймыр", совершившем рейс по маршруту Архангельск - остров Колгуев - устье Печоры - Маточкин Шар - Югорский Шар - Маре-Сале - Вайгач - Канин Нос - Архангельск. Затем в его трудовой книжке следует запись о работе в Центральном научно-исследовательском институте связи. И снова - Арктика.

* * *

В 1929 году Институт по изучению Севера предпринял экспедицию к Земле Франца-Иосифа на ледокольном пароходе "Георгий Седов". Экспедиция эта имела целью "поднять красный флаг" над самым северным арктическим архипелагом, подтвердив тем самым его принадлежность Советскому Союзу. Руководил экспедицией "великолепный триумвират" - Отто Юльевич Шмидт, Рудольф Лазаревич Самойлович и Владимир Юльевич Визе, а судном командовал опытный полярный капитан Владимир Иванович Воронин, люди, которые оказали на дальнейшую биографию Кренкеля-полярника огромное влияние. Вот в такое блестящее окружение попал на борту "Седова" Эрнст Кренкель - опытный радист, но, по сути, совсем еще молодой человек.

Когда первая в этом арктическом архипелаге и в то время самая северная в мире советская полярная станция "Бухта Тихая" была построена и заработала радиостанция, нарушив "вековое молчание" ЗФИ, "Седов" отплыл на Большую Землю. На острове осталось семь человек и среди них - радист Кренкель, которому надлежало поддерживать связь с Большой Землей в единственном числе - напарника у него не было.

В бухте Тихой Кренкель передавал служебные радиограммы, метеосводки (самые северные в мире), словом, нес обычную полярную радиовахту, и, как и раньше, на Матшаре, много времени уделял работе с радиолюбителями-коротковолновиками. 12 января 1930 года ему удалось установить прямую двустороннюю связь с радистом американской антарктической экспедиции Р. Бэрда, зимовавшей на шельфовом леднике Росса. Это был мировой рекорд дальней радиосвязи, который Кренкель расценивал как большое событие в своей жизни радиста.

Аналогичные сеансы дальней радиосвязи впоследствии были повторены советскими радистами (см. воспоминания В. С. Сидорова).

Видимо, так считал не только он, иначе вряд ли в следующем, 1931, году его пригласили бы участвовать в качестве бортрадиста в большой международной экспедиции на дирижабле LC-127 "Граф Цеппелин", задуманной еще Фритьофом Нансеном. Кроме Кренкеля, в состав советской группы входили видные ученые : научный руководитель экспедиции профессор Р. Л. Самойлович, изобретатель первого аэрологического радиозонда профессор П. А. Молчанов и инженер-воздухоплаватель Ф. Ф. Ассберг. Это был третий - после "Норге" и "Италии" - дирижабль, совершавший полет над Арктикой. Пролетев на воздушном корабле по маршруту Фридрихсхафен (Германия) - Берлин - Ленинград - Архангельск - Земля Франца-Иосифа - Северная Земля - Таймырский полуостров - остров Диксон - Новая Земля - Архангельск - Ленинград - Берлин - Фридрихсхафен Кренкель впервые увидел Арктику с птичьего полета.

* * *

28 июля 1932 года из Архангельска в сквозное плавание по Северному морскому пути вышла экспедиция Всесоюзного Арктического института на ледокольном пароходе "Александр Сибиряков". Возглавлял экспедицию О. Ю. Шмидт (а именно ему принадлежала идея подобного плавания), судном командовал В. И. Воронин. В научный состав ее входили руководитель экспедиции профессор В. Ю. Визе, Я. Я. Гаккель, А. Ф. Лактионов, П. П. Ширшов, радистами шли Е. Н. Гиршевич и Э. Т. Кренкель. Экспедиции надлежало выяснить возможность сквозного плавания по Северному морскому пути за одну навигацию.. До "Сибирякова" сквозное плавание по Северному морскому пути удалось лишь трем экспедициям: А. Э. Норденшельда на шхуне "Вега" (1878-79 год), Б. А. Вилькицкого на ледокольных транспортах "Таймыр" и "Вайгач" (1914-15 год), Р. Амундсена на шхуне "Мод" (1918-1920 годы). Все эти экспедиции вынуждены были зимовать в пути, а "Мод" пришлось зимовать дважды.

Без каких-либо затруднений "Сибиряков" прошел в Карское море. В это время там, на острове Домашнем, заканчивала работу Североземельская экспедиция Г. А. Ушакова.

Два года знаменитая четверка не видела людей, и можно себе представить их радость, когда к Домашнему подошел "Сибиряков". Простояв у острова сутки, "Сибиряков" направился дальше, увозя с собой драгоценную копию, снятую Я. Гаккелем с первой карты Северной Земли, которую составили Г. Ушаков и Н. Урванцев. Руководствуясь этой картой, "Сибиряков" направился в обход Северной Земли с севера, по пути, дотоле не хоженному ни одним судном. Обогнув мыс Арктический - крайнюю северную точку  Северной Земли, - судно взяло курс на юг, вдоль восточных берегов архипелага, и вскоре, впервые после выхода в плавание, встретило тяжелые льды. Форсируя корпусом и взрывая аммоналом ледовые преграды, "Сибиряков" вышел у восточного устья пролива Вилькицкого на чистую воду и вдоль материка направился на восток.

В море Лаптевых и на большей части маршрута в Восточно-Сибирском море ледовая обстановка благоприятствовала мореплавателям, но в районе Чаунской губы экспедиция встретила сплоченные многолетние торосистые льды, которые, как выяснилось позднее, простирались вдоль Чукотского полуострова до Берингова пролива. 10 сентября "Сибиряков" потерпел первую серьезную аварию - при ударе о льдину обломились все четыре лопасти гребного винта. Сибиряковцы поставили запасные лопасти, и плавание возобновилось. Но ненадолго.

18 сентября в районе острова Идльидль, совсем неподалеку от Берингова пролива, обломился и затонул весь гребной винт. Исправить повреждение не представлялось никакой возможности. Беспомощный ледокол стал игрушкой течений и дрейфующих льдов. Но сибиряковцы не сдались и на этот раз. Поставив самодельные брезентовые паруса, искусно маневрируя якорями и лебедкой, подрывая ледяные преграды аммоналом, они медленно, но неуклонно вели свой корабль на восток. 1 октября "Сибиряков" вышел на чистую воду, где его уже ожидал морской буксир "Уссуриец". Основная задача экспедиции была выполнена.

На протяжении всего плавания "Сибирякова" радисты Гиршевич и Кренкель поддерживали связь экспедиции с внешним миром. А задача эта была не из простых. В те годы на побережье и островах Северного Ледовитого океана работали лишь двенадцать полярных станций, из них десять - на западном участке Северного морского пути. На огромном протяжении, от мыса Челюскин до Берингова пролива, имелось всего две станции - на мысе Шалаурова (Большой Ляховский остров) и на острове Врангеля. Радист мыса Шалаурова относился к работе крайне безалаберно, эфира не прослушивал, и сибиряковским радистам связаться с этой станцией ни разу не удалось. Радиостанция на острове Врангеля бездействовала из-за отсутствия радиста. На мысе Челюскин, в бухте Тикси и на мысе Северном (с 1934 года - мыс Шмидта) станции еще строились. В эфире только-только начала появляться наскоро смонтированная временная радиоустановка станции Тикси. Более или менее нормально работала лишь небольшая приемо-передающая радиостанция поселка Уэлен, в помещении райисполкома.

О тогдашнем состоянии радиосвязи на Азиатском севере и северо-востоке страны можно судить по такому случаю. 27 августа Шмидт радировал Совнаркому Якутской АССР о прибытии "Сибирякова" в устье Лены. Ответную же поздравительную радиограмму Якутского правительства сибиряковцы получили лишь через полтора месяца, когда уже добрались до Берингова пролива. О другом случае рассказал Гиршевич. "Сибиряков" пробивался на восток, и однажды, к радости Гиршевича, на его вызовы отозвалось находившееся в Охотском море промысловое судно "Краболов-2". Радист "Краболова" - его фамилию Гиршевич, к сожалению, не запомнил - охотно согласился принять и передать на материк накопившуюся корреспонденцию экспедиции. Свое обещание он выполнил и передал всю корреспонденцию "Сибирякова" на береговую станцию Анадырь. Однако радость Гиршевича и Кренкеля оказалась преждевременной: как выяснилось позднее, корреспонденция осела в Анадыре мертвым грузом. Радистам "Сибирякова" пришлось заново передавать массу замедленных радиограмм, на этот раз в Петропавловск-на-Камчатке, с которым была установлена прямая радиосвязь.

Чтобы обеспечить при таких условиях радиосвязь, от Гиршевича и Кренкеля требовалось не только высокое профессиональное мастерство, но и недюжинное упорство и настойчивость. Им приходилось, нередко круглосуточно, тщательно прослушивать эфир, при каждой возможности связываться с материковыми и судовыми радиостанциями, чтобы обменяться корреспонденцией и получить скудную, но столь нужную информацию о ледовой обстановке по маршруту плавания.

После "Сибирякова" Кренкель на короткое время вновь вернулся к "небесной профессии" - полет на дирижабле LC-127 оставил прочный след в его душе, всегда нацеленной на самое интересное, на самое трудное. В марте 33-го он отправился в полет на крупнейшем - и единственном в то время - советском дирижабле "В-З". Окончился полет неудачно, хотя, к счастью, обошлось без жертв, и на том карьера Кренкеля-дирижаблиста завершилась. Уже через три месяца он снова направился в Арктику.

* * *

После рейса "Сибирякова" было создано Главное управление Северного морского пути, во главе которого был поставлен О. Ю. Шмидт, и уже в очередную навигацию новое управление направило в Северный Ледовитый океан экспедицию на пароходе "Челюскин". Экспе