1. Странная записка

Клочок белой, плотной, старинной бумаги размером в игральную карту. Края с трех сторон оборваны. Линия отрыва, ровная по бокам, внизу волниста. В правой половине - печатный текст: обрывки английских фраз расхваливают каменный уголь. Клочок старательно, но нетерпеливо вырван из рекламного проспекта британской вольной компании.

На обороте - поперек проступающих типографских строк - черными чернилами:

"Le Monsieur qui a ete Samedi a Fulham est bien plie de repasser demain Mardi depuis 3 a 10 h.".

Господина, который был в субботу в Фулеме, очень просят прийти снова завтра, во вторник, между 3 и 10 часами (франц.).

Красивый, уверенный почерк. Но концы строк слегка устремляются вверх, буквы разной толщины и нечетких очертаний, на правом поле смазанная клякса. Писавший торопился, в его руке было плохое перо. Поверхность бумаги гладкая: ни складок. ни следов сгиба. Если конверт существовал, листок лежал в нем несложенным.

Записка напечатана в собрании сочинений Герцена как письмо Д. В. Стасову от 11 июля 1859 года [1].

Дата и адресат определяются по связи с другим письмом, которое хранится в Пушкинском доме [2] вместе с запиской. Вот это письмо Герцена Стасову от 5 июля 1859 года, на конверте которого - имя, адрес и почтовый штемпель.

"Мы все это время были в хлопотах, - пишет Герцен Стасову, - и потому не успели побывать у вас. Если вы свободны - не приедете ли завтра, т. е. в середу - вечером к нам. Я ду с Огаревым в четверг дни на два в St. Leonard искать приморскую квартеру. От Кавелина, или, лучше об нем я имел весть - он в Теплице и будет в Лондоне к 20 июля. Je vous salue cordialement. Ал. Герцен" (XXVI, 281).

В комментариях к записке говорится [3], что "Стасов не застал Герцена в субботу (т. е. 9 июля)", так как он уехал в четверг на два дня. "Вернувшись и узнав, что кто-то посетил его, Герцен оставил записку", предлагая зайти во вторник, 12 июля.

Здесь все проблематично. Ни о посещении Стасовым Фулема 9 июля, ни о задержке Герцена на прогулке ничего не известно. К тому же нелепо, оставляя записку в собственном доме, указывать его адрес.

По мнению комментатора, записка написана лицу, имени которого Герцен не знал. Однако такая возможность исключена "В воскресенье, - писал Герцен, - я от 3 часов до ночи дома и вечером в середу. Согласитесь, что меньше нельзя сделать, как спросить запиской, когда вы дома, и кто желал это знать" (XXVI, 272). Господину, не назвавшему своего имени, Герцен не стал бы назначать свидания, да еще в неприемный день. Н. А. Тучкова-Огарева вспоминала, что "...всех русских приезжих впускали в отдельную половину гостиной, куда я приходила узнавать, кто именно приехал, надолго ли в Лондоне..." (149) [4]. Стасов, бывавший уже в конце июня в Фулеме, не мог остаться неузнанным.

Доказательства комментатора не слишком убедительны. Специфические особенности документа не приняты им во внимание.

Дружеское письмо с сердечным приветствием и записка без подписи с обращением в третьем лице безличным оборотом. Не значит ли это, что сам адресат вовсе не был в Фулеме в субботу, а только должен передать приглашение господину, который был там?

Случайный обрывок бумаги. Неровно оторванный край. Торопливый почерк. Помарки... Не за письменным столом, а где-то вне дома писалась записка. Там, где оказался под рукой рекламный бланк и лежало перо, которым пользовались многие.

Приглашение через посредника, написанное не дома. Холодный тон и вместе с тем заинтересованность в повторном визите. Это необъяснимо, если господин в субботу попросту не застал Герцена дома. Очевидно, встреча состоялась, но между собеседниками что-то произошло. Тогда выражение "очень просят" означает сожаление о происшедшем и готовность продолжить беседу,

Письмо Стасову от 5 июля напечатано в томе под номером 290, записка - под номером 292. Номер 291 - письмо А. А. Герцену от 10 июля. В этом письме, между прочим, Герцен просит сына, жившего в Берне, передать старинному другу Карлу Фогту, что "его брошюра почти целиком перепечатана в петербургском "Современнике" (XXVI, 282). Июньская книжка "Современника", в которой сделана эта перепечатка, вышла в свет всего за девять дней до этого - 19 июня по старому стилю (1 июля - новому).

В XIX веке старый стиль отставал от нового на 12 дней. В дальнейшем даты всех событий, происходивших в России, даются по старому стилю, за границей - по новому.

Так быстро в Лондон не поступали даже петербургские газеты! Журнал доставлен не почтой - его привез Н. Г. Чернышевский, находившийся как раз в эти дни в Лондоне. Не Чернышевский ли тот господин, о котором идет речь в странной записке?

2. Путевой журнал

Миниатюрная записная книжка в кожаном переплете с медным замочком. "Путевой журнал" Д. В. Стасова, дневник его заграничной поездки 1859 года [5]. Упомянутый однажды в литературе [6] он почти на пятьдесят лет стал недоступен исследователям, и обнаружить его удалось с большим трудом [7].

Беглые карандашные записи на нелинованой бумаге. Некоторые слова позднее обведены черными чернилами. Почерк не слиш- ком разборчивый, множество сокращений, недописанных слов. Большинство названий, многие имена - в английской транскрипции, Записи - ежедневные, без пропусков. Они крайне скупы - только перечни, ни оценок, ни впечатлений. Везде указаны дни недели, числа - изредка, но по двум стилям одновременно.

Стасов приехал в Лондон на Генделевский фестиваль. Он осматривал картинные галереи и памятники старины, посещал парламент и судебные процессы. Все увиденное за день, все встречи и знакомства он аккуратно заносил в свой дневник. Имени Герцена в "путевом журнале" нет. Его заменяет название пригорода - Фулем (Fulham, Фульгам). Имена же Тхоржевского, Чернецкого, Трюбнера называются открыто.

"Путевой журнал" устанавливает дату приезда Стасова в Лондон - 21(9) июня (л. 7) [8]. Остановившись в меблированных комнатах (Риджент-стрит,67), Стасов в день приезда посетил Чернецкого. В четверг, 23 июня, Стасов побывал у Трюбнера, а затем отправился в Фулем (л. 8). Как видно, он следовал установленным для посетителей правилам.

"Приезжий в Лондон, - вспоминал В. И. Кельсиев, - обыкновенно изъявлял Трюбнеру желание удостоиться счастья познакомиться с Герценом. Трюбнер давал адрес и приглашал написать записку. В ответ на эту записку Герцен назначал свидание..." 9]. Стасов не оставлял записки у Трюбнера, ибо в тот же день посетил Фулем. Он мог лишь получить ответ на записку, оставленную в день приезда у Чернецкого [10]. Если даже Стасов явился в Фулем без предупреждения, его приняли бы тотчас. "Когда бывали из России люди, уже известные Герцену лично или по их трудам, - писала Тучкова, - он бесконечно радовался им и бросал для них свои обычные труды..." (148) [11]. Друг Кавелина, хороший знакомый Боткина и Тургенева мог рассчитывать на гостеприимство Герцена [12].

Стасов привез с собой корреспонденцию Каткова для "Колокола" [13], а главное - письмо Кавелина, которое Герцен ждал. "Письмо это, - писал Кавелин Герцену, - передаст тебе очень надежный и прекрасный человек, вполне заслуживающий, чтоб ты принял его хорошо... Прибавлю, что господин, который передаст это письмо, один из твоих деятельнейших корреспондентов. Ты сам оценишь, какой это милейший господин. По крайней мере я чувствую к нему большую слабость" 14]. С такой аттестацией Стасов был для Герцена самым желанным гостем.

Вторично Стасов был в Фулеме в субботу, 25 июля (л. 9), в третий раз - во вторник, 28 июня, в этот визит он познакомился с Б. И. Утиным (л. 10). Получив письмо Герцена от 5 июля, он посетил Фулем в среду, 6-го (л. 14). Наконец, Стасов был у Герцена в понедельник, 11 июля (л. 15). На следующий день он вторично посетил Тхоржевского (в первый раз он был у него 8-го). В пятницу, 15 июля, Стасов уехал в Париж (л. 17).

9 июля Стасов не был в Фулеме. Но он был там в субботу, 25 июня. Может быть,записку следует датировать понедельником 27-го? Но это означает, что Стасов не был принят дважды - в четверг, 23-го, и в субботу, 25-го. Или 25-го между Стасовым и Герценом произошел конфликт. То и другое равно невероятно [15]. Ни малейшей возможности отождествить Стасова с "господином, который был в субботу в Фулеме", и тем подтвердить предположение комментатора не остается. Но если Стасов только посредник - господин был в числе его лондонских знакомых. Кроме Утина, Стасов встречался у Герцена с Чернышевским [16]. Его имя упоминается в "путевом журнале" трижды.

"Середа [...] вечер в Ф[улеме], где б[ыли] У[тин] и Ч[ернышевский]" (л. 14).

"Суббота. Утром б[ыл] у Черны[шевского], потом в Бриджвотер-стрит, потом в British Institutum, оттуда на Isle of Wight в 5 часов через Kingston и Portsmuth; в тот же вечер в Ventnor; утром в 11 часов в Nudles, дорогой купались в Fresh Waters, ночевали Newport, а в понедельник в 3 часа б[ыл] в Лондоне, где в 4 часа в House of Commons слушал Gladston, James Graham, Disraeli,Wilson etc. Обедал с Утиным и Чернышевским у Симора, вечером в Фульг[ем]" (л. 14 об.-15).

Среда - это 6 июля, суббота - 9-е, понедельник - 11-е. Именно в эти дни Стасов встречался с Чернышевским. Роль Стасова как посредника, передающего Чернышевскому приглашение Герцена, вполне вероятна.

3. Неожиданное путешествие

Поездка Н. Г. Чернышевского в Лондон и его переговоры с А. И. Герценом - важный эпизод в истории русского освободительного движения. Единственная встреча двух вождей революционной демократии давно привлекла к себе внимание исследователей. Выяснению вопроса о целях и результатах поездки, предположениям о содержании переговоров, гипотезам о их последствиях посвящены специальные труды [17]. Но в спорах исследователей, в столкновениях концепций осталась в тени фактическая сторона эпизода. Маршрут и хронология поездки Чернышевского, даты и обстоятельства его встреч с Герценом до сих пор точно не установлены.

Принято считать, что Чернышевский находился в Лондоне 26-30 июня старого стиля, или 8-12 июля нового [18]. Но Д. В. Стасов в "путевом журнале" свидетельствует, что встретился с Чернышевским у Герцена еще 6 июля. Это ставит под сомнение укрепившуюся в литературе датировку.

С легкой руки А. Я. Панаевой [19] поездку -Чернышевского часто называют конспиративной. Но он уехал из Петербурга вполне легально, и "С.-Петербургские ведомости" согласно правилам трижды объявляли о его предстоящем выезде за границу [20]. Скрывался не отъезд за границу, а намерение посетить Лондон. Неожиданная и кратковрменная поездка была совсем не похожа обыкновенные заграничные путешествия. Поэтому среди знакомых распространялась версия о болезни А. Н. Пыпина, двоюродного брата Чернышевского, находившегося в двухлетней заграничной командировке для приготовления к профессорскому званию [21].

Заграничное путешествие было совершенно непредвиденным и для самого Чернышевского. В начале июня он собирался на месяц в Саратов [22],. а вместо этого оказался в Лондоне. Причиной столь внезапной перемены планов была статья Герцена "Very dangerous!!!", напечатанная в 44-м листе "Колокола".

В этой статье, резкой и несправедливой, Герцен обрушился на "Современник". Журнал не был назван, но по прозрачным намекам все понимали, о ком идет речь. Сурово осуждая критику обличительной литературы и насмешки над гласностью, Герцен предостерегал неназванных журналистов от опасности заслужить благодарность правительства.

Больше всех считал себя задетым Добролюбов, который решил отвечать Герцену печатно. Свой ответ Добролюбов включил в рецензию на сборник "Весна". Для этого в отпечатанной июньской книжке "Современника" была вырезана страница и вместо нее вклеена новая [23]. Цензурное разрешение получено 12 июня ст. стиля, выпуск в свет сделан 19-го [24]. Никто не мог помешать редактору получить в типографии экземпляр собственного журнала до официального выпуска, Чернышевский так и поступил.

Как известно, из Петербурга Чернышевский выехал 17 (29) июня на пароходе "Нева" в Любек [25]. Оттуда он отправил 20 июня старого стиля письмо отцу [26]. Самый короткий путь от Любека до Парижа - через Гамбург - Бремен - Кельн - Брюссель. На проезд по этому маршруту требовалось около суток [27]. К исходу 3 июля нового стиля (21 июня - старого) Чернышевский приехал в Париж. "Я видел его здесь только два дня", - писал Пыпин В. И. Ламанскому (128). Два дня - это, очевидно, 4 и 5-го. Во всяком случае, 5 июля Пыпин сообщал Утину: "... в Лондоне в эти дни вы можете найти Чернышевского - в Hotel de l'Europe, Leicester square..." (125). Информация преследовала утилитарные цели [28].

"Вам, - продолжал Пыпин, - может быть, не скучно будет повидаться с ним; я же попрошу вас сделать ему какие-нибудь указания, которые ему могут понадобиться: путешествии он человек новый. Этим вы и "меня обяжете". Другими словами, Пыпин вручает Чернышевского попечениям своего лононского товарища. "Чернышевский, - пишет далее Пыпин, - будет в Лондоне очень короткое время, и это, может быть, помешает ему раньше быть у вас. Зайдите к нему по вашей обыкновенной доброте, Ему очень приятно и интересно ваше знакомство" (125-126). Похоже, что это написано с ведома Чернышевского,

Можно не сомневаться в том, что Утин, ( как человек обязательный, немедленно примчится в Hotel de l'Europe. Поэтому письмо могло быть отправлено только в день выезда Чернышевского из Парижа. Возможно, он взял его с собой и отправил с посыльным уже из отеля.

Париж - Кале, поспешным поездом - 8 часов. Кале - Дувр, пароходом - 1,5 часа. Дувр - Лондон, поездом - 2,5 часа. Всего 12 часов пути. Пароходное сообщение два раза в сутки - утром и вечером [29]. Если Чернышевский выехал из Парижа вечером 5 июля, в Лондоне он был на следующее утро. Подсчет совпадает со свидетельством Стасова. Чернышевский был у Герцена в день приезда.

"Кажется, Герцен и Чернышевский, - вспоминала Н. А. Тучкова-Огарева, - виделись не более двух раз" (158). Осторожной формулой: "кажется... не более..." мемуаристка утверждает, что два-то раза они наверняка встречались [30].

Первая встреча происходила в присутствии Утина и Стасова. По всей вероятности, разговор, ради которого Чернышевский спешил в Лондон, при посторонних и не начинался. Герцен лишь назначил время, когда редактор "Современника" сможет прийти снова для беседы вдвоем.

Публикация в "С.-Петербургских ведомостях" сообщала, что титулярный советник Чернышевский прибыл в Петербург 7 июля (старого стиля) из Штеттина на пароходе "Владимир" [31]. Дату подтверждает и неопубликованное письмо Александра Васильевича Стасова к брату Дмитрию: "Твое письмо через Чернышевского, - писал он в четверг 9(21) июля, - я получил во вторник, но меня не было дома, и потому я его не видел и не мог получить никаких изустных сведений..." [32].

Оставляя на квартире А. В. Стасова письмо, привезенное из Лондона, Чернышевский написал на конверте: "Дмитрий Васильевич жив, здоров и благополучен. Я виделся с ним во вторник" (XIV, 379) [33]. Разумеется, во вторник прошедшей недели, то есть 12 июля (30 июня). Надо полагать, в этот день Чернышевский получил доставленное им письмо. Но в "путевом журнале" об этом ничего нет.

Письмо Д. В. Стасова к брату помечено: "11 июля 1859 г., Лондон, 3 часа ночи" [34].

Но ночь с 10 на 11 июля Стасов провел в Ньюпорте на обратном пути с острова Уайт. Значит, дата завершает письмо, написанное в ночь с 11-го на 12-е. В ночной спешке Стасов поставил на письме вчерашнюю дату - очень распространенная и извинительная ошибка. Дата отъезда Чернышевского из Лондона - 12 июля (30 июня) - получает документальное обоснование.

Чернышевский провел в Лондоне шесть полных суток. Приехав утром в среду 6 июля, он отправился в обратный путь утром во вторник 12-го. В первый раз он был у Герцена в день приезда. Дата второй встречи в источниках не называется. Но ее можно определить методом исключения.

В четверг Герцен и Огарев уехали на два дня на прогулку. Значит, ни 7-го, ни 8-го новая встреча состояться не могла, 10-го - воскресенье, общий приемный день, когда в доме собирались европейские эмигранты и бывало много случайных людей. "Герцен старался, - вспоминала Тучкова, - чтоб русские не бывали у нас по воскресеньям, потому что трудно ручаться, чтоб не проник шпион к нам в этот день..." (148). В понедельник 11-го Чернышевский собрался уже уезжать. Вряд ли он так поступил бы, не попытавшись добиться объяснения, ради которого приехал. Остается один день суббота 9 июля.

4. Удивительное недоразумение

Рассказывая о тех случаях, когда Некрасов посвящал его в свои личные дела, Чернышевский писала 1884 году: "Одним из таких случаев, например, было то странное недоразумение, для прекращения которого пришлось мне, по желанию Некрасова и Добролюбова, проспать всю Германию от Любека до Рейна и Францию от Рейна до Парижа и так далее и на обратном пути всю сухопутную дорогу" (1,731) [35].

Через пять лет в одном из примечаний к "Материалам для биографии Н. А. Добролюбова" Чернышевский упомянул "удивительное недоразумение, в которое впал при чтении "Литературных мелочей прошлого
года" Николая Александровича один из знаменитейших и действительно лучших деятелей русской литературы" [36].

А за тридцать лет до этого, 5 июня 1859 года, Добролюбов записал в дневнике: "Мне вcе кажется, что вся эта история - чистейший вздор, какое-нибудь недоразумение" (VIII, 570) [37].

Недоразумением Чернышевский и Добролюбов называют не "столкновение из-за "Very dangerous!!!" [38], а выступление Герцена с этой статьей. Или точнее: непонимание Герценом истинного смысла статьи Добролюбова "Литературные мелочи прошлого года". Таковы прямые свидетельства самых осведомленных в этой истории людей.

Статья Добролюбова состояла из двух частей и печаталась в январской и апрельской книжках "Совеременника" за 1859 год. Рассматривая журнальную публицистику, Добролюбов нападал на так называемую обличительную литературу. Каждая из статей по-своему решала эту тему.

Январская статья выясняла причину ничтожности и мелочности обличительной литературы, которая, по мысли Добролюбова, заключалась в том, что большинство литераторов - люди "отсталые, робкие и бессильные". Принадлежа целиком прошедшему времени, эти "старые авторитеты", "прежние деятели", "пожилые мудрецы" "не умеют заглянуть в глубь современной общественной среды, не понимают сущности новых потребностей и стоят все на том, что толковалось двадцать лет тому назад" (IV, 66). "Лучшие люди предшествующего поколения", но вместе с тем и "литературные маниловы" наполняют литературу "лестью и самообольщением", "трескучими фразами", "повторением задов".

Прошлому поколению Добролюбов противопоставляет поколение новое, стремления которого "гораздо выше того, чем обольщалась в последнее время наша литература" (IV, 55). Молодые люди приняли от своих предшественников их убеждения как готовое наследие. Но их цель - "не совершенная, рабская верность отвлеченным идеям, а принесение возможно большей пользы человечеству" (IV, 73). Характер нового поколения должен дать ему в событиях иную роль.

Проблему двух поколений Добролюбов ставит в общественно-политическом плане. Возрастные приметы очень условны, и публицист специально замечает, что "пожилые мудрецы" "встречаются и между двадцатилетними" (IV, 66). И в старом поколении он находит исключения: Белинский и еще пять-шесть человек, в числе которых имеются в виду Герцен и Огарев. "Это люди высшего разбора, пред которыми с изумлением преклонится всякое поколение" (IV, 72).

Выясняя различие между прошлым и нынешним поколениями, Добролюбов разоблачает бесплодность русского либерализма и отдает свои симпатии новой общественной силе - революционно-демократической молодежи.

Апрельская статья "Литературных мелочей" разоблачала "главную ложь", которая "состоит в высоком мнении литературы о том, что она сделала" (IV, 80). Рассматривая основные вопросы, возбуждением которых гордятся публицисты, Добролюбов приходит к выводу, что ни в одном из современных общественных вопросов литература "не имеет ни малейшего права приписывать себе инициативы" (IV, 87). И ни один из этих вопросов не был разрешен литературой. "...Все наши общественные потребности и стремления, - пишет Добролюбов, - прежде находили себе выражение в административной и частной экономической деятельности, а потом уже (и нередко - долго спустя) переходили в литературу" (IV, 79).

Добролюбов многократно напоминает читателю, что "литература служит отражением жизни" (IV, 55), что его "недовольство относится не столько к литературе, сколько к самому обществу" (IV, 108), давая тем самым понять, что главное содержание статьи не положение литературы, а общественные отношения. "Литература, - утверждает Добролюбов, - не имела у нас инициативы в общественных вопросах" и она не может ее иметь "при современной организации русского общества" (IV, 88). Литература в России - не общественная сила, а все еще "потеха, как и прежде" (IV, 90). Так, через положение литературы, все идеи которой зависят от административных распоряжений правительства, Добролюбов обосновывает необходимость и неизбежность революции в России.

Статья "Литературные мелочи прошлого года" явилась первым изложением новой политической программы реорганизованного "Современника". Критика обличительной литературы была формой, своеобразным приемом для выражения в подцензурной печати революционного призыва.

Герцен в то время еще не расстался с либеральными иллюзиями и считал возможным правительственное решение крестьянского вопроса. Обращаясь с письмами к царю, всячески одобряя самый незначительный шаг вперед и порицая уступки крепостникам, Герцен подталкивал правительство в нужном направлении. По тактическая платформа его у была значительно шире: "Освобождение крестьян с землею - один из главных и существенных вопросов для России и для нас, - писал он в "Колоколе" 1 ноября 1858 года. - Будет ли это освобождение "сверху или снизу" - мы будем за него!" (XIII, 363). Осенью 1858 года со страниц "Колокола" впервые прозвучал призыв к топору. Публикуя два письма, критиковавших позицию "Колокола" слева, Герцен не соглашался с неизвестными корреспондентами, но считал их письмами "с нашей стороны" и в "самых несогласиях и упреках" видел "сочувствие" (XIII, 405). Одной из первоочередных мер для России Герцен считал отмену цензуры. Сам "Колокол" был задуман, создан и существовал как бесцензурный орган обличительства. Идея гласности, которую Герцен считал первым средством борьбы со старыми порядками, настойчиво проводилась на его страницах. Герцен надеялся, что это средство "образованное меньшинство" обратит на пользу народа. Призывая царя к отмене цензуры, Герцен полагал, что "гласность казнит" кре- постников "прежде, нежели дойдет дело до правительственного бича иди до крестьянского топора" (XIII, 196).

"Литературные мелочи" нападали, таким образом, на два основных пункта тактической платформы Герцена. Развенчивая "мудрую партию пожилых деятелей", Добролюбов лишал ведущей роли "образованное меньшинство". Высмеивая обличительство и доказывая несамостоятельность и бесплодность российской гласности, он дискредитировал то средство борьбы, которое Герцен считал на данном этапе важнейшим. Критика статьи Добролюбова со стороны Герцена была неизбежна. Форма, которую она приняла, явилась результатом недоразумения.

* * *

Три обстоятельства способствовали возникновению недоразумения. Во-первых, полемика с Б. Н, Чичериным, повлекшая за собой разрыв Герцена с группой правых либералов, в числе которых были его старые друзья [39]. Почти полгода эта борьба держала Герцена в напряжении. "Нам недоставало одного в России, - писал он М. К. Рейхель 10 ноября 1858 года, - партии образованных врагов..." (XXVI, 224). И только поток писем с осуждением позиции Чичерина несколько успокоил Герцена. "...Вся молодежь за меня, - писал он 7 апреля 1859 года. - Разделение это с прародительских времен идет: якобинцы и жиронда..." (XXVI, 252). Однакоопасность новых перебежчиков была не исключена.

Во-вторых, создание в январе 1859 года правительственного комитета по делам печати ("Bureau de la presse", "Бюро печати", "троемужие", "цензурный триумвират") [40], который стал осуществлять неофициальный надзор за литературой с целью "нравственного" воздействия на журналистику и использования ее "в видах правительственных". В числе "мер воздействия" этого комитета предусматривался подкуп литераторов и редакторов.

Наконец, в-третьих, личные отношения между Герценом и Некрасовым, редактором "Современника" [41].

* * *

Подогретый этими обстоятельствами, Гер цен обрушил удар на "Современник". Причиной же "Very dangerous!!!" явилась апрельская статья "Литературных мелочей". Именно она дала повод намекать на "наитие направительного и назидательного цензурного триумвирата" (XIV, 116). Она же вызвала и заключительное предостережение: "Истощая свой смех на обличительную литературу, милые паяцы наши забывают, что на этой скользкой дорожке можно досвистаться не только до Булгарина и Греча, но (чего боже сохрани) и до Станислава на шею!" (XIV, 121).

Статью "Литературные мелочи" и "Свисток", иллюстрирующий основные положения этой статьи, имеет в виду Герцен, когда пишет о журналах, которые "катаются со смеху над обличительной литературой, над неудачными опытами гласности..." (XIV, 116).

Признавая промахи и ошибки "первых опытов свободного слова", Герцен уподобляет обличительную литературу тройке, "которая в поту и выбиваясь из сил, вытаскивает - может, иной раз оступаясь - нашу телегу из грязи!" (XIV, 220). Смеяться над ней значит помогать "цензурной троице", "участвовать вместе с ней в отравлении мысли" (XIV, 117).

Объекты своей критики Герцен называет "пустым балагурством", которое "скучно, неуместно", "отвратительно и гадко". Тень холодного скептика Сенковского, ни во что не верующего, смеющегося и над добром и над злом, встает со страниц "Колокола" как предостережение "Современнику". "Ему не доставало, - пишет Герцен о Сенковском, намекая и на автора "Литературных мелочей", - такого убеждения, которое было бы "делом его жизни, картой, на которой все поставлено. страстью, болью" (XIV. 120).

Эпизоду с "Very dangerous!!!" посвящено множество исследовательских работ "#42]. Наблюдения литературоведов и историков над реминисценциями русской журналистики в статье Герцена представляют большой интерес. Но существует еще и авторское признание в том, что "Very dangerous!!!" - "головомойка "Современнику" (XXVI, 267). Содержащиеся в статье намеки на "Библиотеку для чтения" играют лишь вспомогательную роль. Герцен умышленно смешивает позиции двух журналов противоположного направления, объединившихся в нелюбви к обличительству. Он ставит знак равенства между "пустым балагурством" "Современника" и "чистым искусством" "Библиотеки для чтения". "Смех ради смеха" стоит "искусства для искусства". Добролюбов так это и понял и несколько месяцев спустя разъяснял: "Некоторые приняли наши слова за убеждение, что обличать вовсе не нужно и что сатира только портит эстетический вкус публики" (V, 317). Отклонив это обвинение, он переадресовывает его обличителям, которые дошли "до эстетического открытия, что и сатира может быть таким же словом для слова, как и звучные стихотворения Фета или Хомякова..." (V, 316).

Герцен писал свою статью, не зная, против кого он выступает. Под "Литературными мелочами" стояла подпись -бов, ьсего в третий раз появляющаяся в журнале. Материалы "Свистка" были подписаны разными, явно вымышленными именами. Если даже Герцен слыхал фамилию Добролюбова от приезжих, то вряд ли мог составить представление о его личности и взглядах по рассказам людей, мало его знавших. О новом же курсе "Современника", о структуре и политической программе журнала, принятой с начала 1859 года, Герцену никто не мог рассказать [43].

Вместо призыва к революции Герцен усмотрел в "Литературных мелочах" "пустое балагурство", а Добролюбова принял за холодного скептика без убеждений, современного Сенковского. В этом и заключалось удивительное недоразумение.

5. Колоссальная глупость

М. А. Антонович вспоминает, что однажды Чернышевский, "рассказавши об одной неловкости, которую он на днях сделал, назвал ее глупостью, и затем самым серьезным и повышенным тоном продолжал: "Да, это была глупость, и вообще я в свою жизнь проделал много глупостей. Но эта глупость ничто по сравнению с той колоссальной глупостью, которую я совершил, отправившись на поклон к Герцену..." (91) [44].

Через несколько месяцев, рассказывая Антоновичу о новой своей неловкости, Чернышевский вновь повторил прежние слова о поездке к Герцену. "Тут уж я осмелился, - продолжает Антонович, - и сказал ему: "Да, вы сказали мне об ней несколько слов, но не сообщили того, что же именно вы говорили ему и он вам, а это было интересно знать". - "Ах, не говорите, пожалуйста, - резко вскрикнул он, - мне крайне неприятно и обидно вспоминать об этой поездке, и я усиленно стараюсь забыть всю эту историю". Затем умолк и немедленно перевел разговор на другие темы" (92).

Это свидетельство мемуариста заслуживает доверия: Чернышевский действительно был склонен говорить о себе в подобном тоне. Антонович сблизился с Чернышевским в апреле 1861 года [45]. Значит, разговоры, о которых вспоминает мемуарист, происходили не ранее этого времени. Не сгоряча, не под влиянием минутного неудовольствия назвал Чернышевский дважды свой поступок "колоссальной глупостью". Оценка была продуманной и устойчивой. Неудовлетворенность Чернышевского своей поездкой была так велика, что и спустя два года ему было "крайне неприятно вспоминать" о ней, и он "усиленно старался забыть всю эту историю".

Мемуарист даже не задается вопросом, почему столь резко осуждает себя Чернышевский. Антоновичу все ясно: "поездка оказалась безрезультатной" (84). С этой предвзятой мыслью он "анализирует" "Объяснение" Герцена и, естественно, приходит к тому же выводу. По мнению Антоновича, это "комический результат", "несерьезное и неуклюжее оправдание или, лучше сказать, смешная отговорка" (84). Грозные филиппики Антоновича не делают его разбор более убедительным. Однако его мнение, как человека, "отражающего" настроение круга "Современника", оказало большое влияние на отношение исследователей к "Объяснению" Герцена.

Вопреки мнению Антоновича Герцен вполне удовлетворительно разъяснил смысл своего выступления: "...мы предупреждали наших русских собратий, слишком нападавших на изобличительную литературу, что они этим путем, сознательно или бессознательно, помогут наставительному комитету". Выяснилось, что нападение на обличительство было совершено с благими намерениями. Но и по форме и по существу оно противоречило взглядам Герцена. Отказ