VIVOS VOCO: Натан Эйдельман, "О гибели Пушкина"

"Истина сильнее царя"

(Пушкин. Из письма, написанного 26 января 1837 года)

До 1870 - 1880-х годов Пушкин мог бы прожить: в ту пору еще здравствовали некоторые его друзья ("последний лицеист" канцлер Александр Горчаков скончался в 1883-м, Вера Федоровна Вяземская в 1886-м). Опекушинский памятник в Москве будто отмерил некий предел, за которым вместо горьких слов: "Пушкину могло бы быть сорок... пятьдесят... семьдесят лет" - стали говорить: "Пушкину - сто лет, сто пятьдесят. Скоро сто семьдесят пять".

Пушкинское время все дальше, а Пушкин как будто все ближе. Не от одной же почтительности к первому поэту праправнуки его перечитывают, бесконечно находя своих - Медного всадника, Онегина, Пиковую даму, иногда совсем на похожих на "одноименные сочинения", открывавшиеся их отцам и дедам? Неслабеющий интерес у современного читателя вызывает одно особенное пушкинское произведение, где фрагменты и главы - это лицейские и южные шалости, эпиграммы, записанные в кабинете петербургского губернатора, михайловские рощи и "Ай да Пушкин, ай да сукин сын!"; ответ на царское: "Что бы ты делал, если бы 14 декабря оказался в Петербурге?"; Болдино, холера, оренбургские тракты, Гончарова...

Пушкинская биография, жизнь, прожитая им самим, где последняя глава -дуэль и смерть. Лучше бы, конечно, побольше и почаще - к ранним, веселым страницам, но тут не уйти от пушкинского -

День каждый, каждую годину,
Привык я думой провождать,
Грядущей смерти годовщину
Меж их стараясь угадать...

29 января 1822 года в Кишиневе (согласно дневнику П. И. Долгорукова) Пушкин с Инзовым и чиновниками находится на обедне в митрополии. Во время проповеди о блудном сыне, которую читает по книге "дюжий протопоп с напряжением всех сил и душевных и телесных", Инзов "внимает ей благоговейно", а Пушкин смеется...

Ровно через пятнадцать лет будет 29 января 1837 года... Наш разум и чувства странным образом снова и снова притягиваются к последним дням, как будто бы, еще и еще раз мысленно воспроизводя всю последовательность событий, мы сумеем что-то изменить, исправить. Исправить не сможем, но, может быть. сумеем понять нечто неизвестное и еще непонятное.

"Адские козни опутали Пушкиных и остаются еще под мраком. Время, может быть, раскроет их..." Это слова Вяземского. Но и в нашем столетии П. Е. Щеголев, первооткрыватель важнейших материалов. о последних днях Пушкина, признавался в своих известных трудах, что многие существенные обстоятельства трагедии не видны или видны не ясно. После Щеголева было еще немало работ о дуэли и смерти, в результате последние месяцы пушкинской жизни расписаны исследователями по дням, иногда и по часам - куда более подробно, чем другие главы его биографии. И все же многого не знаем, не понимаем, спорим.

Бывает, вероятно, два этапа загадочности: от малого знания (первоначальная стадия) и от большого знания, когда возникают задачи и проблемы, на раннем этапе даже невообразимые. В каком-то смысле с историей гибели Пушкина за сто тридцать пять лет произошел переход от первой загадочности ко второй...

В предлагаемой работе сообщается кое-что прежде неизвестное и делается попытка некоторых новых толкований известного. Разумеется, статья не претендует на завершение каких-либо дискуссий, скорее наоборот...

Материалы и соображения, которые в ней будут представлены, относятся преимущественно к сложным отношениям Пушкина с верховной властью (царь, Бенкендорф) в конце его жизни. Эта тема давно была замечена как одна из наиболее существенных для проникновения в тайны последних дней поэта. Автор благодарен С. В. Житомирской и другим сотрудникам отдела рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина, Т. Г. Цявловской и пушкинистам Института русской литературы за помощь, оказанную при подготовке его работы.

Первым документом, открывающим историю последней дуэли Пушкина, был, как известно, анонимный пасквиль - "диплом", разосланный 3 ноября 1836 года. Он давно опубликован, проанализирован - и поэтому может показаться странным вопрос: а откуда, собственно говоря,мы знаем этот текст?

Довольно скоро после смерти Пушкина появился и стал распространяться в списках своеобразный сборник документов, относящихся к гибели Пушкина. Мне удалось. в различных архивах ознакомиться почти с 30 такими рукописными сборниками, принадлежавшими различным общественным и литературным деятелям [1]. Все сборники в главных чертах абсолютно совпадают

1. Неполный перечень их см. в моей книге "Тайные корреспонденты "Полярной звезды". М. 1966, стр. 292, прим. 30.

- одни и те же документы, в том же порядке, со сходными особенностями, ошибками и т. п., только в некоторых рукописях 12, а в некоторых - 13 документов. О сборниках этих еще речь впереди, пока же только заметим, что абсолютно все списки открываются следующими словами (по-французски или в русском переводе): "Два анонимных письма к Пушкину, которых содержание, бумага, чернила и формат совершенно одинаковы. (Второе письмо такое же, на обоих письмах другою рукою написаны адресы: Александру Сергеевичу Пушкину)". Затем следует точный текст "диплома".

Как видно, некий человек, причастный к составлению сборника дуэльных документов, проделал своего рода "текстологическую работу": располагая д в у м я экземплярами пасквиля, он их сравнивал, отметил полное сходство, а также разницу почерков " диплома" и конверта.

Пушкин писал о "семи или восьми" экземплярах пасквиля, распространенных 4 ноября 1836 года в Петербурге. Три экземпляра вскоре оказались в его руках, но он их, очевидно, уничтожил: во всяком случае, среди бумаг, зарегистрированных жандармами в ходе "посмертного обыска" на квартире Пушкина, ни одного экземпляра не значится. Один "диплом" получил (и уничтожил, сняв копию) П. А. Вяземский. Судьба остальных экземпляров известна менее отчетливо, однако нелегко представить, кто имел возможность сопоставить два экземпляра пасквиля; между тем именно д в а подлинных "диплома" сохранились до наших дней. Случайно ли это совпадение? Не располагал ли неизвестный современник Пушкина как раз уцелевшими двумя экземплярами? Для ответа на этот вопрос надо было выяснить, где хранились прежде эти два " диплома". Один был обнаружен А. С. Поляковым в секретном архиве III отделения: "диплом" был отправлен в конверте на имя приятеля Пушкина, известного музыканта графа М. Ю. Виельгорского, и, вероятно, передан властям сразу после получения.

Еще раньше другой образчик "диплома" поступил в Лицейский пушкинский музей. Откуда поступил? В информационном листке Пушкинского лицейского общества от 19 октября 1901 года сообщается, что получено "за истекшие 1900 - 1901 годы подлинное анонимное письмо, бывшее причиной предсмертной дуэли Пушкина, - из Департамента полиции" [2].

2. Отдел рукописей Пушкинского Дома (Институт русской литературы АН CCCP; в следующих ссылках - ПД), ф. 665 (архив Пушкинского лицейского общества), информ. листок № 22, л. 43.

Департамент полиции, учрежденный в 1880 году, был прямым наследником III отделения. Отсюда следует, во-первых, что ведомство Бенкендорфа располагало двумя экземплярами анонимного пасквиля. Во-вторых, что скорее всего в этом ведомстве находился "таинственный доброжелатель", стремившийся сохранить важный для истории последних дней Пушкина документ [3].

3. Напомним, что впервые в России текст анонимного послания был опубликован лишь в 1880 году.

Оба только что сделанных наблюдения важны для последующего изложения. С пасквиля начинаются и другие сложные загадки. Этим документом были задеты три лица: Пушкин, его жена, а также Николай I (намек на положение Пушкина, аналогичное роли Д. Л. Нарышкина, чья жена была любовницей прежнего царя) [4]. Намек пасквиля "по царственной линии", замеченный пушкинистами лишь сто лет спустя [5], был, очевидно, хорошо понятен современникам, и прежде всего Пушкину: как известно, через день после прибытия пасквильного "диплома" поэт, отягощенный долгами и безденежьем, написал министру финансов Канкрину о своем желании "сполна и немедленно" выплатить деньги казне (45 тысяч рублей), то есть избавиться от какой бы то ни было двусмысленности в отношениях с властью [6].

4. Кажется несостоятельным встречающееся иногда мнение, будто Николая I не могла задеть столь лестная для его мужских достоинств характеристика: царь должен был счесть оскорбительным и недопустимым сам факт вольного рассуждения об его персоне.

5. В статье Б. В. Казанского "Гибель Пушкина" ("Звезда", 1928, № 1).

6. Трудно согласиться с недавним комментарием этого письма, где утверждается, будто Пушкин "явно не желал, чтобы его просьба была доведена до сведения Николая I" (Пушкин. Письма последних лет. Л-д. 1969, стр. 333). Наоборот, из текста письма хорошо видно, что Пушкин как раз желал, чтобы царь узнал об уплате, и заранее предупреждал власть об отказе от царской милости, если Николай I "прикажет простить" долг.

O причинах, вызвавших косвенный выпад "диплома" против царя, существуют разные мнения.

Одно из них состоит в том, что вдохновители пасквиля Геккерн и Дантес были обозлены высочайшим приказом Дантесу - жениться на Е. Н. Гончаровой; сторонник этой гипотезы М. И. Яшин ссылается на недавно опубликованные за границей (в русском переводе) мемуары дочери Николая - Ольги, королевы Вюртембергской, где имеются следующие строки: отец "поручил Бенкендорфу разоблачить автора анонимных писем, а Дантесу было приказано жениться на младшей сестре Натали Пушкиной, довольно заурядной особе" [7].

7. См. "Сон юности. Записки дочери Николая I великой княжны Ольги Николаевны, королевы Вюртембергской". Париж, 1963, стр. 67; М.И. Яшин. История гибели Пушкина. "Нева", 1968, № 2, стр. 187.

Я. Л. Левкович, полемизируя с Яшиным, процитировала подлинный французский текст тех же воспоминаний, где говорилось о друзьях поэта, которые "нашли только одно средство, чтобы обезоружить подозрения", - принудить Дантеса жениться [8].

8. Я. Л. Левкович. Две работы о дуэли Пушкина. "Русская литература", 1970,N2, стр. 212.

Однако вопрос остается открытым. Только что приведенный текст еще не уничтожает гипотезы Яшина: действительно, друзья Пушкина, гасившие дуэль в ноябре 1836 года (Жуковский, Загряжская), могли принудить Дантеса жениться, только сообщив ему в той или иной форме высочайшую волю!

Не углубляясь более в этот вопрос, заметим, однако, что "тень царя" присутствует в дуэльной истории с самого начала.

Первая вспышка смертельной вражды между Пушкиным и Геккернами длилась, как известно, две недели (с 4 по 17 ноября) и завершилась внешним примирением: помолвка Дантеса и Екатерины Гончаровой была оглашена, Пушкин взял свой вызов обратно. Однако именно после 17 ноября поэт вынашивает план особого отмщения Геккерну-огцу, 21 ноября 1836 года он говорит В. А. Соллогубу: "С сыном уже покончено... Вы мне теперь старичка подавайте" - и читает письмо голландскому посланнику, первый вариант того смертного вызова, который был отправлен два месяца спустя.

Этим же днем, 21 ноября 1836 года, датируется столь известное, сколь и таинственное письмо Пушкина к Бенкендорфу (а в сущности, к царю через Бенкендорфа). Напомним его текст в русском переводе:

"Граф!
Считаю себя вправе и даже обязанным сообщить Вашему сиятельству о том, что недавно произошло в моем семействе. Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца, от человека высшего общества, от дипломата. Я занялся розысками. Я узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя под двойным конвертом. Большинство лиц, получивших письма, подозревая гнусность, их ко мне не переслали.

В общем, все были возмущены таким подлым и беспричинным оскорблением; но, твердя, что поведение моей жены было безупречно, говорили, что поводом к этой низости было настойчивое ухаживание за нею г-на Дантеса.

Мне не подобало видеть, чтобы имя моей жены было в данном случае связано с чьим бы то ни было именем. Я поручил сказать это г-ну Дантесу. Барон Геккерн приехал ко мне и принял вызов от имени г-на Дантеса, прося у меня отсрочки на две недели.

Оказывается, что в этот промежуток времени г-н Дантес влюбился в мою свояченицу, мадемуазель Гончарову, и сделал ей предложение. Узнав об этом из толков в обществе, я поручил просить г-на д'Аршиака (секунданта г-на Дантеса), чтобы мой вызов рассматривался как не имевший места. Тем временем я убедился, что анонимное письмо исходило от г-на Геккерна, о чем считаю своим долгом довести до сведения правительства и общсства.

Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю. Во всяком случае надеюсь, граф, что это письмо служит доказательством уважения и доверия, которые я к вам питаю.

С этими чувствами имею честь быть, граф ваш нижайший и покорнейший слуга
А. Пушкин

21 ноября 1836".

О загадочности этого послания писали не раз. Первая загадка опять та же, что и загадка пасквиля-"диплома": откуда мы знаем этот текст? П. Е. Щеголев сообщал, что в "секретном досье III Отделения такого письма к Бенкендорфу не оказалось", в бумагах Пушкина сохранились лишь клочки черновика. Однако во всех рукописных сборниках дуэльных документов текст письма помещается на втором месте (после "диплома"-пасквиля) под заглавием "Письмо Пушкина, адресованное, кажется, графу Бенкендорфу". Нелегко понять происхождение этого "кажется". П. Е. Щеголев одно время считал адресатом письма не Бенкендорфа, а другого графа - К. В. Нессельроде и старался при этом решить вторую загадку этого документа: дошел ли он туда, куда главным образом предназначался, - к царю? Враг.поэта Нессельроде, по мнению Щеголева, письмо, возможно, "скрыл в тайнике своего стола и не дал ходу" [9]. Еще раньше П. И. Бартенев утверждал, что Пушкин писал Бенкендорфу, но "послать это письмо он не решился: ему тяжело было призывагь власть к разбору его личного дела... Будь оно послано по назначению, жандармское ведомствэ было бы обязано принять меры к предупреждению рокового поединка" [10].

9. П.Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. 3-e изд. М. - Л. 1928, стр. 436. (в дальнейшем ссылки на это издание - лишь с указанием автора и страницы.)

10. Русский архив", 1902, № 10, стр. 235. Кстати, распространено ошибоччое мнение, будто подлинник письма был в руках его первого (в легальной печати) публикатора А. Н. Аммосова. Это недоразумение - Аммосов употреблял слово подлинник, имея в виду подлинный, французский текст в отличие от русского перевода.

Бартенев и Щеголев не случайно допускали, что важное письмо не дошло: действия властей после гибели Пушкина были таковы, будто только в конце января 1837 года они узнали обо всем деле. Только тогда началось расследование о пасквиле, роли Геккерна и прочем, словно не было никаких предупреждений и объяснений, сделанных еще в ноябре 1836 года.

Реальная жизненная ситуация оказалась, однако, более неожиданной, чем исследовательские построения, и в том же 1928 году, когда вышло третье издание книги Щеголева "Дуэль и смерть Пушкина", сам Щеголев обнаружил в камерфурьерском журнале запись, опровергавшую его прежнюю гипотезу. Оказывается, 23 ноября 1836 года состоялось свидание Пушкина с царем в присутствии Бенкендорфа.

После этого никто из исследователей, кажется, уже не сомневается, что письмо от 21 ноября 1836 года было Пушкиным отправлено именно шефу жандармов и следствием этого явилась высочайшая аудиенция от 23 ноября: случайное Совпадение этих двух фактов весьма маловероятно, если учесть исключительность таких встреч поэта с царем.

Тут вспомним, кстати, что после смерти Пушкина текст "диплома"-пасквиля скорее всего был добыт доброжелателем поэта из недр III отделения, ведомства Бенкендорфа. Кажется, та же рука скопировала и пустила в обращение второй секретный и важный документ, также находившийся среди бумаг шефа жандармов. Но об этом удивительном обстоятельстве позже... Пока же подчеркнем, что письмо Пушкина достигло цели, - и в связи с этим возникает третья его загадка: причина написания. С одной стороны, Пушкин объявляет себя "вправе и даже обязанным" сообщить власти об анонимном пасквиле и последовавших событиях, и в то же время письмо почти враждебно к адресату, содержит смелые до дерзости выпады против царя. Слова "мне не подобало видеть, чтобы имя моей жены было в данном случае связано с чьим бы то ни было мнением" явно относятся не только к Дантесу; в том же духе звучат строки - "будучи единственнымсудьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю". (Разрядка моя. - Н. Э.)

Противоречия этого письма, однако, легко объясняются, если предположить, что оно само по себе уже является ответом на какие-то мнения высшей власти, сообщенные Пушкину (передать их мог, например, Жуковский) [11]. Имея два эк-земпляра пасквиля и другую разнообразную информацию, царь и Бенкендорф не только были в курсе главных событий, но и воздействовали на них. Тогда понятен "контратакующий" тон пушкинского письма от 21 ноября.

Восстановив по косвенным данным содержание беседы Пушкина с царем, состоявшейся 23 ноября 1836 года, М. И. Яшин подчеркивал бездействие Николая после этих событий: "B ноябрьские дни Николай знал все: и пасквиль, и подготовку дуэли, но ничего не предпринял... предпочитая ожидать дуэли" [12].

11. См. М.И. Яшин. Хроника преддуэльных дней. "Звезда". 1963, № 9, стр. 167-168.
12. М.И. Яшин. Хроника преддуэльных дней. "Звезда", 1963, № 9, стр. 169.

Такое определение, однако, упрощает, модернизирует проблему: Яшин тут же соглашается, что именно во время зтой аудиенции с Пушкина было взято слово не драться, не дав царю "знать наперед" (об этом знал П. И. Бартенев со слов Вяземских). Какие-то предупреждения, вероятно, были посланы и Геккернам, причем последние легче, чем Пушкин, могли заверить царя в своем миролюбии: ведь это позволяло им продолжать козни с меныыей, как им казалось, угрозай расплаты. Николай I действительно мог искренне думать, что сделал многое для предотвращения конфликта...

III

Прошло два месяца. 27 января 1837 года состоялась дуэль, 29 января Пушкина не стало. Царь, не принявший никаких особых мер против Геккерна в ноябре, после смерти поэта, как известно, повел дело весьма круто: с позором, без прощальной аудиенции из Петербурга был выслан посол "родственной державы" (голландская королева Анна Павловна - родная сестра Николая I). Щеголев и другие исследователи соглашались в том, что эти действия царя - не просто расплата за гибель поэта. Очевидно, Николай был задет лично. Но чем же? Анонимным пасквилем? Однако его текст был известен "наверху" еще в ноябре 1836 года, и тогда никаких мер в отношении Геккерна принято не было. К тому же уверенность Пушкина в авторстве Геккерна совсем не обязательно должна была разделяться Николаем. Даже сейчас, почти полтора века спустя, мы не имеем реальных (возможно, известных Пушкину) доказательств прямой причастности голландского посланника к анонимным письмам.

Загадка требовала дополнительных разысканий, и П. Е. Щеголев справедливо заключил, что "император Николай Павлович был хорошо осведомлен о причинах и обстоятельствах несчастной дуэли. Он имел о деле Пушкинадоклады графа Нессельроде, графа Бенкендорфа и В. А. Жуковского. Всего того, что было ведомо Николаю Павловичу, мы, нонечно, не знаем, и потому особый интерес приобретают все письменные высказывания Николая по делу Пушкина, какие только могуг найтись".

Собирая эти высказывания, Щеголев еще более полувека назад обратил внимание на строки из письма Николая к Анне Павловне от 3 (15) февраля 1837 года:

"Пожалуйста, скажи Вильгельму [13], что я обнимаю его и на этих днях пишу ему, мне надо много сообщить ему об одном трагическом событии, которое положило конец жизни пресловутого Пушкина [14], поэта; но это не терпит любопытства почты".

13. Вильгельм Оранский, муж Анны Павловны, король Голландии Вильгельм II с 1840 года по 1849 год (до 1840 года принц Оранский был долгое время регентом вместо больного отца, короля Вильгельма I).

14. Щеголев переводил "весьма известного Пушкина"; перевод уточнен в статье К. В. Музы и Д. В. Сеземана "Неизвестное письмо Николая I о дуэли и смерти Пушкина". "Временник Пушкинской комиссии. 1962". М. - Л. 1963, стр. 39.

Щеголев думал, что именно в откровенном письме к Вильгельму Оранскому, отправленном со специальным курьером, содержатся важные сведения об истинной причине изгнания Гекнерна, и пытался получить сведения в голландских архивах.

"Ввиду особой важности этого письма, - сообщал ученый, - Комиссия по изданию сочинений Пушкина, по моему ходатайству, приложила нарочитые старания к разысканию как этого письма, так равно и тех писем Николая Павловича к Анне Павловне, в которых могли бы оказаться упоминания об истории Пушкина... С тем большим сожалением приходится констатировать, что поиски этого письма были безрезультатны. По сообщению Голландского Министерства, этого письма не оказалось в архивах Королевского дома и Кабинета Королевы. Не оказалось его и в Веймарских архивах. Сохранилось ли оно? Не уничтожено ли по соображениям щепетильности? Или же, по этим соображениям, не считается ли оно не подлежащим ни оглашению, ни даже ведению?Будем все-таки надеяться, что со временем этот пробел в источниках для биографии Пушкина будет заполнен" [15].

В 30-x годах голландские исследователи И. Баак и П. Грюйс опубликовали некоторые неизвестные пюежде депеши и другие материалы из Государственного архива Голландии, связанные с Геккерном и Дантесом, однако письмо, когорое "не терпит любопытства почты", осталось недостижимым [16].

15. Щеголев, 305 - 306.
16. U.C.Baak et P. van Panhuys Polman Gruys. Les deux Barons Heeckeren. Revue des etudes Slaves. 1937, т. 17, №№ 1 - 2, стр. 18 - 45 (краткое изложение в статье Г. Моргулиса "Новые документы об убийце Пушкина". Журнал "Литературный современник", 1937, № 2); авторы статьи сообщают, что для них остались недоступными архив Высшего совета знати ("Archives du haut Conseil de la Noblesse ") и архив фамилии Геккернов, находящийся в провинции Гельдерн.

Автор данной статьи рассудил, что если главное искомое письмо может храниться где-то в западноевропейских архивах, то в наших хранилищах могут найтись интересные ответы западных монархов на письмо Николая I, касающееся гибели Пушкина.

В рукописном собрании библиотеки Зимнего дворца сохранилось очень мало писем Анны Павловны своим петербургским родственникам. O Пушкине или его врагах там ни слова.

Куда более ценными оказались письма принца Вильгельма Оранского Николаю I за 1836 и 1837 годы, и среди них ответ на секретное послание царя, отправленное в феврале 1837 года [17].

17. Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших opraнов государственной власти и органов госуправления СССР (ЦГАОР), ф. 728 (рукописное собрание библиотеки Зимнего дворца), оп. 1, № 1466, часть VIII. Письма принца Оранского к императору Николаю I. 1813 - 1839; на французском языке (в дальнейшем ссылки на листы этого дела - прямо в тексте).

Первое послание Вильгельма, существенное для нашей темы, было, однако, написано еще за месяц до появления пасквилей и начала дуэльной истории - 26 сентября (8 октября) 1836 года. Вот его текст (за вычетом неинтересных для нас сюжетов):

"Я должен сделать тебе, мой друг, один упрек, так как не желаю ничего таить против тебя. Как же это случилось, мой друг, что ты мог говорить о моих домашних делах с Геккерном как с посланником или в любом другом качестве? Он изложил все это в официальной депеше, которую я читал, и мне горько было узнать таким путем, что ты думаешь о моих отношениях с твоей сестрой. Я надеялся до сей поры, что мои домашние дела по крайней мере не осудит никто из близких Анны, которая знает всю истину" (л. 8 - 8 об.).

10 (22) октября 1836 года Николай отправил в Гаагу с курьером не дошедшее к нам письмо, видимо, успокаивавшее монарха-родственника. 30 октября (11 ноября) Вильгельм Оранский отвечал:

"Я должен тебе признаться, что был потрясен и огорчен содержанием депеши Гекнерна, не будучи а состоянии ни объяснить ситуации, ни исправить твою ошибку; но теперь ты совершенно успокоил мою душу, и я тебя благодарю от глубины сердца. Я тебе обещаю то же самое, при сходных обстоятельствах" (л. 11).

Ситуация довольно ясная: русский император забыл, что в Голландии - конституционная монархия и зависимость послов от главы государства иная, нежели в России. Заговорив с Геккерном о каких-то обстоятельствах семейной жизни королевской четы, Николай I невольно выдал принца его конституционному кабинету, чем "потряс и огорчил" родственника. Ненависть Николая ко всяким демократическим институтам общеизвестна; добавим, что и Вильгельм Оранский пытался, впрочем без успеха, усилить роль главы государства в Голландии. Очевидно, следствием депеши Геккерна должна была явиться неприязнь к нему обоих монархов, тем более что, по их мнению, посол исказил мысль Николая, и лишь письмо самого императора от 10 (22) октября открыло истину и "успокоило душу" принца. За такую провинность Геккерну не могли, конечно, дать отставку в Голландии, однако эпизод этот, как увидим, не был забыт, и гибель Пушкина явилась тем "сходным обстоятельсгвом", при котором Вильгельм сумел отблагодарить царя.

Как известно, 30 января (11 февраля) 1837 года, на другой день после смерти Пушкина, Геккерн послал своему министру иностранных дел барону Верстолку ван Зеелену первую депешу о происшедшем событии, изображая себя и Дантеса в выгоднейшем свете и не допуская даже мысли об отставке. Однако через два дня, 2 (14) февраля, после отпевания тела Пушкина, Геккерн послал уже куда более растерянную и взволнованную депешу. На этот раз посол писал о возможной своей отставке, но предостерегал министра: "Немедленное отозвание меня было бы громогласным выражением неодобрения моему поведению... Совесть моя говорит, что я не заслуживаю такого приговора, который сразу погубил бы всю мою карьеру". 3 (15) февраля Геккерн апеллировал к Вильгельму Оранскому с просьбой о назначении к другому двору. Очевидно, за два-три дня обстановка в петербургских верхах переменилась. Хотя следствие, которое вел Бенкендорф вокруг гибели Пушкина, не дало видимых результатов, царь принял решение - прогнать Геккерна. Именно 3 февраля 1837 года Николай отправил цитированное выше письмо Анне Павловне, извещая, что будет писать Вильгельму с курьером. Тогда же, 3 февраля, было отправлено и другое, известное, письмо Николая брату Михаилу Павловичу (лечившемуся за границей), где говорилось о "гнусном поведении" Дантеса и Геккерна, причем последний аттестовался "сводником" и "гнусной канальей".

На другой день, 4 февраля, царь описал происшедшие события в письме к своей сестре Марии Павловне, герцогине Саксен-Веймарской, отзываясь о Пушкине с пренебрежением и скорее сочувствуя Дантесу (о Геккерне вообще не говорилось) [18].

18. "Временник Пушкинской комиссии. 1962", стр. 39.

Заметим, что Николай I не хочет распространения известий о Геккерне: сестрам Анне и Марии он не сообщает никаких подробностей на его счет. И только с Михаилом Павловичем, как самым близким, весьма откровенен. Очевидно, царь считал дело Геккерна щекотливым, поэтому не желал лишней огласки, опасаясь оказаться одним из действующих лиц всей истории; к тому же для общественного мнения Николай I находил важным подчеркивать предсмертное обращение поэта к христианству и благодеяния, оказанные его семье. Распространение толков о Геккерне и Дантесе усиливало бы впечатление правоты и мученичества поэта.

В те же дни, когда царь отправил своим августейшим родственникам три известных сообщения о смерти Пушкина, было послано и четвертое сообщение - Вильгельму Оранскому: не то, которое позже пойдет со специальным курьером, а, видимо, краткое, предварительное. Обычное почтовое время от Петербурга до Гааги составляло примерно неделю, и 12 (24) февраля принц Оранский уже отвечал Николаю:

"Дорогой Николай!
Всего два слова, чтобы использовать проезд курьера, тем более что Поццо [19] послал его сюда по моей просьбе, не зная, что я имел бы случай отвечать на твое письмо о деле Геккерна через посредство стремительно возвращающегося Геверса, который вот yme три дня в пути.

Я пишу тебе очень поспешно: сегодня у нас святая пятница и приготовления к причастию.

Геккерн получит полную отставку тем способом, который ты сочтешь за лучший. Тем временем ему дан отпуск, чтобы удалить его из Петербурга. Все, что ты мне сообщил на его счет, вызывает мое возмущение, но, может быть, это очень хорошо, что его миссия в Петербурге заканчивается, так как он кончил бы тем, что запутал бы наши отношения бог знает с какой целью" (л. 17 - 18).

19. Граф Поццо-ди-Борго, русский посол в Англии.

Из письма принца видно, что царь уже намекнул в своем послании на необходимость отзыва Геккерна, но не сообщил особых подробностей, и Вильгельм склонен еще соблюсти декорум - дать послу отпуск, чтобы удалить из России. Нетрудно заметить, что принц сразу связал новую ситуацию с прежней, то есть с той обидой, которую прошедшей осенью Геккерн нанес двум монархам, изложив в официальной депеше свою беседу с Николаем I (намек на запутывание отношений "бог знает с какой целью").

Наконец, 8(20) марта 1837 года Вильгельм Оранский отвечал на доставленное курьером то самое письмо Николая I от 15(27) февраля 1837 года, которое не терпело "любопытства почты" [20].

20. Щеголев считал днем написания сокровенного письма Николая 22 февраля (по открытой им дате отъезда курьера). Однако подробное письмо было написано царем раньше и, видимо, целую неделю дожидалось специального курьера!

Вот текст основной части ответного послания из Гааги:

"Дорогой, милый Ники!
Я благополучно получил твое письмо от 15(27) февраля с курьером, который отправился отсюда в Лондон, и я благодарю тебя от всего сердца. Та тщательность и старание, с которыми ты счел нужным сообщить об этой несчастной истории, касающейся Геккерна, являются для меня новым свидетельством твоей старинной и доброй дружбы.

Я признаюсь тебе, что все это мне кажется по меньшей мере гнусной историей, и Геккерн, конечно, больше не может после этого представлять моего отца перед тобою; у нас тут ему уже дана отставка, и Геверс, с которым отправляется это письмо, вернется в Петербург в качестве секретаря посольства, чтобы кто-либо все же представлял перед тобою Нидерланды и чтобы дать время сделать новый выбор. Мне кажется, что во всех отношениях Геккернне потеря и что мы, ты и я, долгое время сильно обманывались на его счет. Я в особенности надеюсь, что то