© Л. К. Старкова
“ЦЕНЗУРНЫЙ ТЕРРОР” 1848-1855 гг.
Л. К. Старкова
НИКОЛАЙ I: НОВЫЕ ПОДХОДЫ К РЕШЕНИЮ СТАРОЙ ПРОБЛЕМЫ
"1848 г. подобен землетрясению, которое, конечно, не все поколебленные им здания превратило в развалины, но те, которые устояли, дали такие трещины, что ежеминутно грозят падением", - комментировал ситуацию в Европе Ф. И. Тютчев [1]. Этот год, год европейских революций, изменил общественную атмосферу и в России. Относительно "либеральная эпоха" Николаевского царствования кончилась, наступило последнее, мрачное семилетие. В то время, как Центральную Европу и Францию охватила волна революции, царская империя внешне оставалась спокойной. Но покой был обманчивым и первых сообщений о революционных событиях за границей было достаточно для того, чтобы заставить режим прибегнуть к строгости. Среди спасительных средств от революционной опасности самым надёжным и проверенным считалась цензура.
Осведомлённый прусский посланник в России Т. Г. фон Рохов, сообщал в Берлин, что царь всё меньше доверяет официальным отчётам [2], а пресса молчит о волнующих общество проблемах. В официальных донесениях 1848-1849 гг. этот дипломат не скрывал ненависти к революции и к конституционным порядкам. Фон Рохов убеждён, что "русские оценивают свою внутреннюю политику неуверенно" [3]. Реальная оценка ситуации была невозможна потому, что цензурные запреты исключали любое объективное обсуждение вопросов государственной жизни. По свидетельству Рохова, Николай признался ему, что по вопросам внутреннего положения страны он находит "достоверную информацию" в книге наблюдений вестфальского посланника А. фон Гастгаузена. Если впечатлениям де Кюстина Николай в 1840 г. не хотел верить, то теперь "из выводов Гастхаузена в Петербурге рассчитывали извлечь большую пользу". Царь считал записки вестфальского аристократа "гораздо основательнее всех донесений своих чиновников". В переведённом на несколько языков трёхтомном сочинении Гастхаузен восхищался "патриархальностью" России, безграничной отеческой властью царя и самим самодержцем [4]. Впрочем, с уважением о властителе России отзывались до 1848 г. А. Гумбольдт, оба брата Гейне, а их богатый дядя - даже с благоговением [5]. В этом немалая заслуга иностранной прессы.
Николай внимательно прислушивался к голосам лояльной зарубежной периодики, восхвалявшим его персону и российские порядки, с упоением смотрелся в "зеркало" угодливых и льстивых изданий. О. Ролан со слов русского анонима утверждал в "Истории Николая", что царь "старательно собирал все появляющееся о нём в иностранной печати: книги (кроме де Кюстина), брошюры, альбомы с наклейками вырезок из газет и хранил всё это в кабинете" [6]. Он "рад обманываться", замечал М. А. Бакунин в 1847 г., т. к. "действительное положение вещей его пугало".
Европейские революционные события 1848-1849 гг. сыграли роль катализатора: постоянно растущие опасения "верхов" перешли в плохо скрываемый страх. Если после 1830-1831 гг. граница между реальными, потенциальными или только воображаемыми опасностями была для Николая I понятием весьма условньм, то после 1848-1849 гг. она вовсе исчезла. По наблюдениям А. Ф. Тютчевой, "повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей рождался новый мир, но этот мир ... представлялся ему ... лишь преступной и чудовищной ересью, которую он призван был побороть и преследовал её" [7]. Цензуре в этой борьбе отводилась значительная роль: "После революции 1848 года цензура стала манией Николая" [8].
По мнению фон Рохова, ещё незадолго до начала февральских событий во Франции 1848 г. император был уверен, что выдержит политические бури, но не скрывал опасений, что "в среду прочно связанного народа могут проникнуть пагубные впечатления" [9]. Прусский дипломат подчёркивал страх царя перед проникновением "западных" идей в Россию. Царь поделился с ним планами чрезвычайных мер против внутренней оппозиции и революционных влияний извне. 22 марта 1848 г. прусский посланник отметил: "Император не упускает из виду серьезную политическую болезнь, овладевшую всеми странами, и считает свою империю отнюдь не вполне гарантированной от заражения, ...к тому же надзор, за журналистами слишком слаб, ...цензура периодических изданий в последнее время ведётся плохо" [10].
Литератор и издатель В.Р. Зотов так характеризовал "странные" цензурные меры правительства, возмутившие общество:
"Газеты наши, имевшие право говорить о политике, несколько дней не сообщали ничего о происшествиях в Париже... Нам запрещалось даже спрашивать о том, что делается в Европе, как запрещают детям неуместные вопросы, ...всех раздражает замалчивание фактов в печати, на которую налегла с тех пор всею своею тяжестью совершенно сбившаяся с толку цензура" [11].В столице, по сообщениям Корфа,"все скакали из дома в дом за новыми вестями, осаждали газетную экспедицию, и тем более недоумевали и тревожились, когда оказывалось, что самые газеты, ожидаемые с таким нетерпением, приносили одни противоречия, недомолвки или известия мало достоверные" [12].Царь советовался с прибывшими из Европы дипломатами:"Бруннов [Ф. Ф.] - посланник, в разговоре с государем успел выразить ужас к печати и говорил с государем о способах возможно скорее истребить эту начинающуюся язву в государстве" [13].Надеясь, что ему удастся уберечь от "заражения чужеродными принципами" свои народы, Николай уверил фон Рохова, что "приложит все силы к тому, чтобы до тех пор, пока сие возможно, не допускать до себя свободолюбивых принципов и пропагандистских бунтовщических проектов" [14].Об этом беспокоились и окружающие Николая сановники. Известно, что царь получил в то время несколько верноподданнических записок с указаниями на затаившуюся рядом опасность. О "пагубном" направлении журналов, как следствии того, что "у нас явно идёт подкопная работа либералов", к цесаревичу обратился прямо на балу в Зимнем дворце (22 февраля 1848 г.) бывший морской министр кн. А. С. Меншиков. "Да, очень дурны журналы", - отвечал цесаревич, - "и ежели что в них такое встретите, то покажите мне" [15].
Бывший попечитель Московского учебного округа С. Г. Строганов тогда же направил царю записку "О либерализме и коммунизме в цензуре". Тем же вопросам была посвящена и записка М. А. Корфа. Все бумаги предварительно просмотрел великий князь Константин Николаевич и после одобрительного отзыва представил царю. На следующий день Корфу сообщили, что обращение его оказалось "как нельзя больше кстати" [16]. Вечером 23 февраля (первые сообщения о провозглашении республики Николай получил уже 22 февраля) после сообщений о революции во Франции "у государя был разговор именно об этом..." На следующий день Николай просмотрел бумаги Корфа и оставил их для "объяснения с А. Ф. Орловым, которого ждал в то время" [17]
В записке Корф требовал срочно "обратить внимание на журналистику, которая может произвести самые гибельные последствия, так как русские газеты читаются и всеми мелкими чиновниками, и в трактирах, и в лакейских, рассыпаясь таким образом между сотнями тысяч читателей". Он предлагал увеличить число цензоров, и усилить строгость цензуры. Политические известия для простого народа Корф рекомендовал максимально ограничить: "на что лавочнику или лакею знать, что в Париже трон сожжён и выброшен в окно". Таким новостям он советовал придавать определённую окраску "того омерзения, какого они заслуживают". Автор записки требовал и срочного строгого "пересмотра всех ныне издающихся журналов и, если, которые либо из них окажутся подозрительными в своём направлении, то немедленно их запретить" (именно такую задачу получил вскоре созданный Меншиковский Комитет) [18].
Свои мотивы автор записки объяснял государственными соображениями (возможно, здесь также сыграли роль и разногласия с министром С. С. Уваровым, и карьерные планы) Вскоре М. А. Корф получил возможность осуществить на практике свои идеи, Николай I назначил его членом двух негласных Цензурных Комитетов - "Временного для рассмотрения действий цензуры и соблюдения журналами их программы" (Меншиковского), и "Комитета для постоянного надзора за духом и направлением книгопечатания" или "Комитета 2 апреля 1848 г. " (Бутурлинского).
Распространённое в исторической литературе мнение, что именно М. А. Корф был главным инициатором создания этих Комитетов вряд ли справедливо. А. С. Нифонтов и И. В. Ружицкая, вслед за М. К. Лемке, отдают первенство шефу III Отделения А. Ф. Орлову. Накануне он доложил царю о двух анонимных записках о цензуре (А. С. Нифонтов с большой долей вероятности допускает возможное авторство Булгарина) [19]. Министр просвещения С. С Уваров обвинялся там в "единомыслии с молодыми журналистами", сотрудниками "Современника" и "Отечественных Записок", и поддержке их, особенно подчёркнута была там мысль о необходимости усиления строгости цензурного Устава и надзора за цензорами [20].
Принятия срочных дополнительных мер требовали и охранители-практики, например, жандармский полковник Васильев, чья записка "О направлении газет русских и иностранных" поступила в III Отделение 6 марта 1848 года.
"Ваше сиятельство, газеты русские не читаются высшими классами, ...русские газеты читаются не только дворниками, но во всех лакейских и лавочках, в торговых местах в народных харчевнях, в конторах..., где неблагонадёжные люди будут читать безграмотному народу только то, что нужно им будет, для возмущения народного стада", - предупреждал жандарм... (с толком подобранные примеры из газет и комментарии к ним полковника занимают 21 страницу). Васильев закончил записку выводом о том, что "необходимо поручить временное наблюдение за политическими известиями путному чиновнику, так как наши цензоры не понимают дела".В конце записки рукой Орлова помечено: "За это должно его благодарить" [21].
В одном полковник был не точен - содержанием русских газет высшие классы уже заинтересовались: именно о "направлении" русских газет и журналов "беспокоились" авторы проектов усиления цензуры. Почти дословное совпадение выделенных мест в записке М. А. Корфа и полковника Васильева позволяет предположить участие Корфа в истории появления записки жандарма. Возможно, искренне негодовавший на "вольности" печати Васильев загодя получил от Корфа какие-то исходные материалы или идею для верноподданнического обращения в III Отделение. Обширная подборка газет в записке полковника указывает на длительную кропотливую работу, а времени с начала событий во Франции прошло немного. К тому же, высказывания полковника Васильева о русских газетах почти буквально повторяются позднее в бумагах Бутурлинского Комитета, например, в отношении "политически ненадёжных" публикаций "Русского инвалида" говорится: "русские газеты читаются и всеми мелкими чиновниками, и на гостином дворе, и в трактирах, и в лакейских, рассыпаясь, таким образом, между сотнями тысяч читателей..." [22] Официальные бумаги и журналы этого Комитета составлял, по его собственному признанию, тот же М. А. Корф [23].
В 1848 г. был подан в III Отделение и обширный проект кн. Цицианова о цензуре. Для пересмотра всех изданий автор рекомендовал создать особую цензурную управу, для финансовой поддержки цензуры ввести на все издания пошлину, а переводные сочинения представлять в цензуру в рукописях на специальной бумаге по 10 копеек с листа и не более 50 строк (финансовые издержки должны были охладить пыл потенциальных издателей) [24]
Тогда же подал свою записку о цензуре и П. А. Вяземский. Мнение А. М. Скабичевского о том, что именно эта записка повлияла на решение императора о создании чрезвычайных цензурных Комитетов [25], не лишено оснований (Вяземский передал царю записку через великого князя Константина Николаевича). Корф позже отмечал, что записка Вяземского "была в том же самом духе", как и его записка [26]. Говоря о необходимости создать особую цензурную структуру с огромными полномочиями, Вяземский указывал не только, в каком направлении нужно действовать правительству, но и как конкретно реорганизовать цензуру. Хотя М. С. Ольминский назвал эту записку "форменным доносом на журнальную литературу" [27], следует признать, что там все же больше предложений, чем конкретных фактов. Вяземский считал цензуру "полицией мысли и слова, действующей посредством печати", указывая, что "непонятливая и ненадежная цензура способна поколебать безопасность целого государства" [28]. Для предупреждения такого "бедствия" "надежнейшим" средством он признавал учреждение "особенного высшего управления цензуры, самостоятельного не подведомственного никакому министерству и непосредственно и прямо подчиненного самой верховной власти. Необходимо вверить это управление особенному совету, или комитету подчиненному председателю, это должно быть лицо правительственное и политическое" [29].
Вяземский наметил в записке прообраз чрезвычайного цензурного Комитета. Идеи "чугунного" цензурного Устава опять оказались востребованы (ст. 4-33) [30]. По сообщению Корфа, Вяземский должен был принять участие и в работе Комитета 2 апреля, но, скорее всего, он по каким-то причинам отказался от участия в действиях структуры, образованной не без его влияния [31]
Можно предположить, что вопросы усиления цензуры интересовали определённые круги общества. Вероятно, меры противодействия возможной революционной опасности обдумывались заранее (так как от традиционных охранительных мер и на этот раз ждали известного действия). Создание Высших Цензурных Комитетов - это коллективное решение "охранителей".
Секретные комитеты - испытанный инструмент государственной власти. Они создавались как дополнение к системе высших и центральных государственных учреждений в целях повышения оперативности действий государственного аппарата и для тайного обсуждения планов государственных нововведений. Это были немноголюдные, наделённые огромными полномочиями объединения особо доверенных Николаю I высших сановников [32]. Среди них: И. В. Васильчиков, А. Н. Голицын, М. М. Сперанский, М. А. Корф, А. С. Меншиков, Д. П. Бутурлин, Л. В. Дубельт и др. Секретные Комитеты Корф назвал "домашним советом монарха с сановниками, которых он назначал и призывал по особо важному делу... Для этих Комитетов не существовало ни определённого единожды навсегда однообразного состава, ни установленных норм и обрядов, ... велся только обыкновенно род журнальной записки, по прочтении и одобрении которой Государем, результаты изложенного в ней сообщались кому следовало, к исполнению, в виде непосредственных высочайших повелений" [33].
Есть основания полагать, что до 27 февраля 1848 г. Николай I ещё допускал возможность скорого поражения революции и только после крушения надежд на реставрацию отдал распоряжение о создании особого цензурного Комитета. Комитет должен был "донести с доказательствами, где найдены какие упущения цензуры и её начальства, то есть Министерства народного просвещения, и какие журналы и в чём вышли из своей программы". Для этого 27 февраля 1848 г. был учреждён Временный Секретный Комитет [34]. А. С. Меншиков записал в дневнике: "Получил от графа Орлова сообщение, что мне быть Председателем Комитета о проступках цензуры в пропуске недозволенных статей в журналах, то есть род следствия над министром просвещения гр. Уваровым; поручение весьма неприятное" [35].
"Выяснилось, что Комитет учреждён для исследования нынешнего направления русской литературы, преимущественно журналов, и для выработки мер обуздания её на будущее время" [36], - общество верно оценило намерения "охранителей". На предполагавшийся сначала тайный характер действий Меншиковского Комитета указывает следующая деталь. М. М. Попов в записке Л. В. Дубельту предложил потребовать для проверки черновые записи всех сотрудников "Современника" и "Отечественных записок", сославшись на полномочия этого Комитета, так как "Комитет уже не тайна для литературы" [37].
Членами Меншиковского комитета были назначены: М А. Корф, директор Публичной библиотеки Д. П. Бутурлин, управляющий III Отделения Л. В. Дубельт и П. И. Дегай [38]. Заседания Комитета происходили в Адмиралтействе, куда приглашались "повинные редакторы".
Комитет все предложения передавал через III Отделение Николаю I, затем высочайшую волю сообщали министру просвещения для точного и немедленного исполнения. На первом из пяти заседаний Комитет "рассмотрел" всё изданное за два месяца. В итоге на одно из последующих заседаний пригласили редакторов столичных журналов и "попросили содействовать правительству в охранении публики от заражения вредными идеями" [39].
Николай предложил вызвать редакторов для "беседы" в III Отделение. А. Ф. Орлов, однако, "не хотел принять на свою часть этого поручения, возражал, и с таким сердцем, что государь ему уступил и возложил это дело на мой Комитет", - записал в дневнике А. С. Меншиков [40]. Редакторам "Отечественных Записок" и "Современника" (А. А. Краевскому и А. В. Никитенко) сообщили, что Комитет нашёл в их статьях "мысли, могущие... приготовить у нас те пагубные события, которыми ныне потрясены западные государства", и взяли подписку о предупреждении [41].
В заключительном докладе Меншиковского Комитета от 29 марта говорилось о пристальном внимании правительства к "неблагонадёжным" - "Современнику" и "Отечественным запискам". Впрочем, А. А. Краевский скоро доказал "делом" свое "исправление", поместив в очередном номере своего журнала приторно-патриотическое сочинение "Россия и Европа в настоящую минуту" [42]. Накануне он письменно испросил в III Отделении санкции на напечатание статей, толкующих современные события в духе правительства "с увлечением и чувством" [43]. "Если грозят закрыть и запечатать фабрику, которая кормит, так, чай запоешь и не то" - философски прокомментировал разительные перемены в убеждениях Краевского В.И. Даль [44].
Методы действий Меншиковского Комитета известны из воспоминаний К. С. Веселовского [45]:
"Когда члены Комитета, за неотысканием чего-либо более веского, решили уже принести в жертву меня и мою бедную статью, в заседание явился один из членов, П. И. Дегай, с радостным "Эврика! Эврика!", и заявил, что в том же томе "Отечественных записок" нашел нечто еще лучшее или худшее".Речь шла о повести М. Е. Салтыкова - Щедрина "Запутанное дело". А. С. Меншиков предложил в докладе "О вредных направлениях журналов" ограничиться одной лишь повестью Салтыкова, как более подходящей к цели доклада.Свои впечатления по поводу расправы с писателем изложил в дневнике чиновник особых поручений Н. В. Кукольник, делопроизводитель следственной комиссии, назначенной по делу Салтыкова военным министром А. И. Чернышевым:
22 апреля
"Был у князя, (он) ужасно возмущен, взбешен, говорит, дам я ему проповедовать, в солдаты да на Кавказ упеку".25 апреля"Кн Чернышев неумолим, разгневан на следственную комиссию не допускает снисхождения".В результате, М. Е. Салтыков, после кратковременного заключения в крепости, 28 апреля бьп выслан решением царя в Вятку [46]. "Ужас овладел всеми мыслящими и пишущими. Стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу родных и друзей" [47], - так думал не один НикитенкоНамерение проинспектировать цензуру и установить строгий контроль за печатью закономерно вытекало из принципов николаевской государственной политики. "Правительство не может полагаться на точное и верное исполнение постановлений, если само не наблюдает беспрестанно за действиями исполнителей", - считал опытный чиновник, министр внутренних дел Л. А. Перовский. Один из видных представителей царской бюрократии П. А. Валуев также находил причины создавшегося положения в "недоверии правительства к своим собственным орудиям" [49]. Цензура была одним из таких "орудий".
Среди прочих, III Отделение получило в 1848 г. и "сигнал" московского генерал-губернатора кн. Щербатова о "возмутительных" публикациях некоторых газет [50]. В ответ на запрос А. Ф. Орлова, канцлер К. В. Нессельроде сообщил, что
"он и ранее находил, что при настоящих обстоятельствах не должно помещать в наших газетах подробное описание заграничных политических событий, т.к. "Московские ведомости" "возбуждённо описывали политические беспорядки с такими подробностями, кои не следовало бы передавать народу, тем более указывать на средства, служащие к совершению мятежных замыслов", и принимал меры к прекращению этого" [51].Судя по следующему сообщению московского генерал - губернатора (26 марта), меры эти в Москве не увенчались успехом: "Невозможно устранить здесь зло, происходящее от Санкт-Петербургских газет и журналов, в которых постоянно печатаются самые неблагонадёжные мысли" [52]. В итоге, Николай I распорядился впредь вообще не публиковать известий о "всяких бунтах, восстаниях, революционных действиях, либо упоминать о них в самых общих выражениях" [53].Николай-политик был намного сложнее, чем это представляли себе некоторые его прогрессивно настроенные современники. "Умственные плотины", укреплённые чрезвычайными цензурными Комитетами, способствовали консервации отсталых, изживших себя общественно -экономических отношений, что, в конечном счёте, вело к отставанию России от большинства развитых стран. Деятельность Меншиковского Комитета продолжил Комитет 2 апреля 1848 г. ("Бутурлинский").
Литература
1. Пигарев К. Ф. И. Тютчев и проблемы внешней политики царской России // Литературное наследство. 1935. № 19/21. С. 195.
2. Беккер Г. Оппозиционное движение в России в 1848 г. (по донесениям прусского посольства в Санкт-Петербурге) // Новая и новейшая история. 1968. № 1. С. 69-75; Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 110-111; Пресняков А. Е. Апогей самодержавия. Николай I // Русские самодержцы. М., 1990. С. 277.
4. A. von Hasthausen. Studien uber die inneren Zustende das Volksleben und inbesondere die landlichen einrichtungen Russlands. Bd. 1-2. Hannover. 1847. Russland und die Gegenwart Bd. 1. Leipzig. 1851; T. Schiemann. Geschichte Russlands unter Keiser Nikolaus der I., Bd. 4. Berlin - Leipzig, 1919.
5. Russen und Russland aus deutcscher Sicht. XIX. Jahrhundert. Vor der Jahrhundertwende bis zur Reichsgruendung (1800-1871). Hrsg. von М. Keller. Wilhelm Pink Verlag. Munchen, 1991. S. 213, 537; Пигарев К. Указ. соч. С. 177-197.
6. Тарле Е. В. Самодержавие Николая I и французское общественное мнение // Былое. 1906. № 9.
7. Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Воспоминания. Дневник. Тула, 1990. С.43-44.
8. Герцен А. И. Полн. собр. соч. В 30 т. М., 1958. Т. 7. С. 307.
9. Беккер Г. Указ. соч. С. 70.
10. Беккер Г. Указ. соч. С. 71.
11. Зотов В. Р. Петербург в 40-х годах // Исторический Вестник. 1890. № 5. С. 307.
12. Корф М. А. Записки // Русская старина. 1900. № 3, С. 556-575.
13. Анненков П. В. Две зимы в провинции и в деревне // Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 501 (Ф. И. фон Бруннов - в то время русский посол в Лондоне).
14. Беккер Г. Указ. соч. С. 71.
15. Шильдер Н. К. Император Николай I. Т. 2. СПб., 1903. Приложения. С. 534-538.
16. Шильдер Н. К. Указ. соч. С. 63; Лемке М. К. Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия. СПб, 1904. С. 190-194; Ружицкая И. В. Корф в государственной и культурной жизни России // Отечественная история. 1998. №2. С. 56-62; Нифонтов А.С. 1848 год в России. Очерки по истории 40-х годов. М., 1931. С. 48-49
17. Корф М. А. Записки // Русская старина. 1900. №3. С. 571-572.
18. Записка ст. -секретаря М. А. Корфа наследнику цесаревичу. Материалы по истории цензуры // Голос минувшего. 1913. №3 С. 220.
19. Ружицкая И. В. Указ. соч. С. 59; Нифонтов А. С. Россия в 1848 году. М., 1949. С. 233-234; Лемке М. К. Очерки. С. 194-195.
20. Лемке М. К. Николаевские жандармы и русская литература 1826-1855. СПб., 1909. С. 177; Нифонтов А. С. 1848 год в России. М., 1931. С. 181.
21. ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. Оп. 23. Д. 25. Ч. 4. Л, 23
22. См.: Мельников П. И. К истории русской печати (Отношение кн. Чернышёва о "направлении" газеты "Русский инвалид" в 1848 г.) // Русская старина. № 2. С. 416.
23. Ружицкая И. В. Указ. соч. С. 59. 24; ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. Oп. 23. Д. 363. Л. 3-5.
25. Скабичевский А. М. Очерки по истории русской цензуры (1700-1863). СПб, 1903. С. 344-345.
26. ГАРФ. Ф. 728. Д. 1817. Л. 176 об.
27. Ольминский М. С. Свобода печати. Л., 1926. С. 20.
28. Гиллельсон М. И. П. А. Вяземский. Жизнь и творчество Л., 1969. С. 322; Ледодаев В. Ю. Князь Петр Андреевич Вяземский о цензуре и литературной политике правительства // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1997. № 5. С. 50-65; Исторические сведения о цензуре в России. СПб , 1862. С. 53.
29. Гиллельсон М.И. П.А. Вяземский... С. 323-324.
30. См. Сборник постановлений и распоряжений по цензуре. СПб, 1862. С. 135-148.
31. Ружицкая И. В. Указ. соч. С. 59.
32. Ерошкин Н.П. Крепостническре самодержавие и его политические институты. М., 1981. С. 186-188.
33. Корф М.А. Император Николай Первый в совещательных собраниях // Сб. РИО. Т. 98. 1896. С. 123; Кочаков Б. М. Русский законодательный документ ХIX-ХХ вв. // Вспомогательные исторические дисциплины. М., Л., 1937. С. 325.
34. Нифонтов А.С. Россия в 1848 г. С. 233-239; Лемке М.К. Очерки... С. 190.
35. Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 634-635.
36. Никитенко А.В. Дневник. М., 1955. Т. 1. С. 311.
37. Лемке М. К. Очерки. С. 197.
38. Шильдер Н. К. Указ. соч. С. 636.
39. Сборник постановлений и распоряжений по цензуре. СПб, 1862. С. 243-244. Из черновика "приглашения" следует, что редакторов для устрашения планировали пригласить в полночь // Нифонтов А. С. Россия в 1848 г. С. 182.
40. Шильдер Н. К. Указ. соч. С. 634.
41. Материалы по истории цензуры в России // Голоc минувшего. 1913, № 4. С. 219.
42. Отечественные Записки. 1848. Т 59. Отд. 3. С. 20.
43. Лемке М.К. Очерки... С. 194.
44. Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб, 1888-1899. Т. 9. С. 290-291 (Сам В. И. Даль после преследований Комитета 2 апреля прекратил публикацию своих сочинений).
45. Веселовский К. С. Отголоски старой памяти // Русская старина. 1899. №10. С. 13-19 (Речь идет о статье К. С. Веселовского в Отечественных Записках", посвященной жилищам рабочих в Петербурге).
46. Кукольник Н. В. Из воспоминаний // Исторический Вестник. Т. 45. № 7. С. 79-99.
47. Никитенко А. В. Указ. соч. С. 311-312.
48. Цит. по Зайончковский П. А. Указ. соч. С 176.
49. Валуев П. В. Думы русского // Русская старина. 1891. №5. С. 354.
50. ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. Oп. 23. Д. 25. Ч. 4. Л. 23.
51. Там же. Oп. 23. Д. 25. Ч. 4. Л. 24.
52. Там же. Oп. 23. Д. 25. Ч. 4. Л. 26.
53. Там же. Oп. 23. Д. 25. Ч. 4. Л. 26 (об).
БУТУРЛИНСКИЙ КОМИТЕТ И ЦЕНЗУРНАЯ ПОЛИТИКА САМОДЕРЖАВИЯ
Пока Комитет Меншикова "пересматривал" журналы, М. А. Корф составил обширный проект постановки цензурного дела на иной лад. По сведениям Н. П. Барсукова, предполагалось образовать самостоятельное Главное Цензурное Управление во главе с Главным Управляющим, наделённым министерскими правами, с целым штатом чинов высшего ранга. Они должны были действовать в качестве контролёров или ревизоров над цензорами [1]. К. С. Веселовский, ссылаясь на осведомлённого в делах цензуры деятеля министерства народного просвещения И. И. Давыдова, упоминал о планах Николая I образовать для этой же цели новое отделение собственной канцелярии [2].
Ко времени окончания работ Меншиковского Комитета, 2 апреля 1848 г., Николай определился с формой новой высшей цензурной инстанции и "учредил под непосредственным своим руководством всегдашний безгласный надзор за действиями цензуры" [3]. Одной фразой очерчен главный принцип работы новой структуры, время действия и характер подчинения. Отметим, что Николай учредил чрезвычайный цензурный Комитет на всё время, не отменяя цензурного Устава.
"...Он чистосердечно и искренно верил, что в состоянии всё видеть своими глазами, всё слышать своими ушами", - писала о Николае I А. Ф. Тютчева [4]. В отношении печати и цензуры царь стремился "видеть и слышать" больше прежнего, поэтому он назначил своими "глазами и ушами" членов нового Комитета. В него вошли, кроме председателя Д. П. Бутурлина, М. А. Корф и статс-секретарь П. Дегай. Получив столь ответственное назначение, Бутурлин "поначалу, был в больших попыхах и признавался, что находится в затруднитель