ЧАСТЬ I . .Настало время сопоставить времена. Во весь голос, “грубо, зримо”.

Быстро скачущий XX век и колоссальные перемены в технике, внешнем образе жизни породили иллюзию, что на предков мы мало походим, что сравнение эпох уж очень “хромает”, что дело это ненаучно и т. п.

Сие, полагаем, есть заблуждение великое.

Давным-давно мудрыми философами (среди которых Гегель, Маркс) было замечено и неоднократно повторено, что история человеческая движется как бы по спирали: каждый следующий виток, несомненно, отличается от прежних - и в то же время чем-то похож: на новом уровне повторяет, не повторяя, давно минувшее...

Итальянское, европейское Возрождение, разумеется, не копия Древней Греции и Рима, но - сходный виток великой спирали, через тысячу лет возрождающей многое из старого.

И вот похожие витки совсем иного рода: русская история, экономика, общественная борьба опрокинули крепостное право, ослабили, ограничили самодержавие, затем - победоносно отбросили его...

Но как не заметить в 1930 годах зловещего “повторения”: освобожденное революцией крестьянство попадает в положение, близкое к худщим образцам крепостной зависимости; единоличная власть Сталина - в духе худших самодержавных традиций (впрочем, ни один российский самодержец все же не имел столько власти). В истории каждого народа существует нечто вроде сложнейшей “социальной генетики”, - то, что именуется исторической традицией, преемственностью, что закладывается веками, тысячелетиями и менее подвержено переменам (хотя, разумеется, подвержено), нежели техническая, внешняя сторона жизни. Общаясь, например, с современными англичанами, мы легко отыщем в их сегодняшнем многие элементы длительного прошлого - среди них Великую хартию вольности, революцию XVII века и т. п.

В недалеком прошлом государственные деятели, полководцы, революционеры, можно сказать, брали прямые наивные уроки у предшественников, порою очень дальних, например, героев Древней Греции и Рима; сегодня мы тоже берем уроки, но, может быть, реже, и далеко не все, которые могут пригодиться.

СВЕРХУ

У нас с 1985 года происходят преобразования революционного характера, начатые по инициативе высшего руководства страны, “революция сверху”. При этом, конечно, многообразно поощряется, поддерживается встречное движение снизу, без него ничего не выйдет; однако назовем все же вещи своими именами: революция сверху! И сразу - масса вопросов: - Почему сверху? А как было прежде? А как в других странах?

- Нет ли для подобных преобразований некоторых общих правил, повторений на разных витках исторической спирали?

- Каковы законы поведения, движения основной массы народа при такой революции?

- Каковы формы сопротивления переменам, виды опасности? - Каковы перспективы? Проще говоря, мы собираемся представить краткий очерк, разумеется, далеко не всей российской истории, но тех ее разделов, “сюжетов”, которые относятся к революциям сверху и могут помочь разглядеть кое-что новое в сегодняшних и завтрашних обстоятельствах...

Центром повествования станут события прошлого, которые нам представляются особенно актуальными: реформы конца 1850-х - начала 1860-х годов. О том, что разбор их может сегодня многое осветить, свидетельствуют интересные статьи профессора г. X. Попова “Как на Руси отменяли крепостное право” (журналы “ЭКО”, “Знание - сила”, 1987 г.): однако в его работе разобрана преимущественно крестьянская реформа 19 февраля 1861 года, мы же постараемся как единое целое представить все нововведения тех лет, затронувшие абсолютно все сферы российской жизни.

Чтобы не повторять каждый раз, что прошлые эпохи и наша совершенно отличаются, да и страна была не та, люди - не те, и строй совсем не тот, - будем считать, что автор имеет в виду эту ситуацию постоянно, она как бы выносится за скобки, ибо более чем очевидна.

Нам важно и интересно сейчас сосредоточиться не на отличиях (они на виду), но на сходстве, тем более удивительном при огромных различиях эпох; на той самой “социальной генетике”, соответствующих витках спирали, о которых уже шла речь.

Когда в Лондон в начале марта 1855 года пришло известие о смерти царя Николая I, Герцен воскликнул: “Да здравствует смерть и да здравствует мертвец!”.

Новая эпоха началась событием, которое вообще-то могло случиться много позже, - окончанием длительного правления того царя, которого почитатели объявили “незабвенным”, а противники - “неудобозабываемым”.

Историк вправе задуматься, отчего же последующие события, явная либерализация страны, начало реформ, “оттепель” дожидались случая? Это как будто не делает чести прогрессивному обществу: англичане в 1649-м, французы в 1789-м, россияне в 1917-м ведь не ждали, когда скончаются их тираны...

Разумеется, подспудно путь к реформам начался много раньше: поражение в Крымской войне случилось еще при Николае, и вполне возможно (как полагают некоторые специалисты), что, умирая, этот деспот действительно завещал сыну освободить крестьян, “гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу”; .впрочем, тут вспоминается известный афоризм Ларошфуко: “Старики любят давать хорошие советы, чтобы вознаградить себя за то, что они уже не в состоянии больше подавать дурных примеров”...

Все так. Однако очень и очень показательный факт для понимания всей российской системы, для понимания огромной роли верховной власти, верховного правителя, - что “лед тронулся” только после смены монарха, 2 марта (по новому стилю) 1855 года. Так же, как совсем в другую эпоху - после 5 марта 1953 года.

98 лет и три дня, разделяющие эти события, позволяют говорить не только о коренном различии эпох.

С марта 1855 года начался, как известно, общественный подъем, “эра реформ”, которая продлилась 10 - 15 лет (можно считать до “белого террора”, последовавшего за выстрелом Каракозова в 1866 году, и до последних буржуазных реформ, завершенных в начале 1870-х).

Не углубляясь пока в тогдашние события, скажем кратко: положение страны, жизнь народа, экономика, политика - все это требовало серьезных перемен в двух сферах.

Именно в тех сферах, которые ожидали своего реформатора и позже - в 1953-м, в 1965-м, и сегодня.

1. Сфера экономическая: в 1850-х годах это отмена крепостного права.

Можно сосредоточиться на разнице (разумеется, огромной) между тогдашней и сегодняшней экономической реформой. Но можно сформулировать проблему вполне корректным образом: в 1850-х требовалась и частично осуществилась коренная перестройка экономических отношений, переход от внерыночного, волевого, “палочного” механизма к рыночному...

2. Сфера политическая: здесь в 1850-х годах решалась проблема демократизации, на пути которой - бюрократия, самодержавие.

Еще и еще раз повторю, что мы не играем в сравнения: если через 100 - 125 лет, совсем в иных условиях, перед страной стояли типологически сходные задачи, то тут есть над чем серьезно, очень серьезно подумать.

Крепостное право и самодержавие: к 1861-му их давно уже почти нигде в Европе не было.

А в России в 1649 году Соборное уложение царя Алексея Михайловича окончательно оформило то самое крепостное право, которое нам столь знакомо по “Недорослю” и “Мертвым душам”, по салтычихам, фамусовым, плюшкиным...

1649 год. Именно в этом году лишился головы Карл I Английский и в Англии победила буржуазная революция. В остальной Европе тогда картина была довольно пестрой, но историкам давно известно, что к западу от Эльбы, то есть в большинстве государств, крестьяне лично были относительно свободны: в Норвегии, например, крепостного права не было вообще; в других же краях мужик, конечно, платил и кланялся сеньору, но разве, скажем, можно представить Санчо Пансу рабом, продаваемым на аукционе? В 1780-х годах личная свобода была дарована крестьянам Австрийской империи, в 1807 - 1813-х годах - прусским; Наполеон, не тронув помещичьих владений, оформляет юридические права польских крестьян.

Так обстояло дело в Европе с крепостным правом.

* * *

Теперь о самодержавии. В течение первой половины XIX века практически все европейские короли стали конституционными; но и до того абсолютные монархи Запада все же не были столь абсолютными, как государи и императоры всея Руси.

Можно, конечно, для справедливости заметить, что существовали в мире страны с еще более деспотическими режимами, чем Россия; например, известный правитель Афганистана и Ирана Надир-шах в середине XVIII столетия насыпал целую гору из человеческих глаз, вырванных у своих врагов... Однако не об азиатских деспотиях идет речь; сто тридцать лет назад Россия по сравнению с большинством европейских стран, можно сказать, была страной слабо развитых обратных связей (мы подразумеваем рынок - в экономике, гласность и демократию - в политике). Отчего же?

На самые сложные вопросы люди любят получать ясные и простые ответы. Английский историк Крейтон заметил, что “читатели впадают в нетерпение от сложности человеческих дел и подходят к истории в том настроении, как идут на политический митинг”.

Простым объяснением “российского деспотизма” была география: еще великий Монтескье учил, что самые тиранические режимы обычно утверждаются над большими пространствами; однако факты порою противоречили: в огромной империи Карла V (1516 - 1555), над которой, как известно, никогда не заходило солнце (Испания, Германия, Нидерланды, Италия, Южная Америка и другие заморские владения), - в этом государстве все же сохранились разные политические институты, не позволявшие монарху слишком уж “разгуляться”. Крупнейшим по европейским понятиям королевством была Речь Посполитая (Польша, Литва, Белоруссия, Украина), но там была скорее не самодержавная монархия, а дворянская анархия.

Просто и ясно объяснял причину российского отставания царь Петр Великий: “Западная Европа раньше нас усвоила науки древнего мира, и потому нас опередила, мы догоним ее, когда в свою очередь усвоим эти науки”.

Действительно, многие европейские государства возникли на развалинах Римской империи, на почве, “пропитанной античностью”: за. несколько веков до Киевской Руси, в середине V века, уже были налицо королевства франков, англосаксов; несколько позже - вестготское в Испании. Однако ряд государств, у которых Петр был склонен учиться, возникли позже и вдали от Рима; в частности, главный противник - Швеция, где первые короли появляются примерно тогда же, когда и великие князья киевские (античность же решительно ни при чем!); однако даже своевольному Карлу XII приходилось считаться с риксдагом (парламентом), шведские же крестьяне в ту пору - зависимые, но отнюдь не крепостные.

* * *

В юности я написал некий труд, где предлагал читателю вообразить, как в XI веке при въезде в столицу киевского князя его слуги и дружинники избивают толпу, издеваются над простым людом. Дмитрий Сергеевич Лихачев, которому попала на отзыв эта работа, отнесся к ней снисходительно, но, между прочим, заметил, что описываемая автором картина отношений между князем и народом Киевской Руси - “куда более вероятна для России XVI века и последующих”.

Действительно, в XI - XIII веках Русь меньше отличалась от Европы, чем позже...

Из 1980-х - в 1860-е - в 1100-е... Стоит ли отправляться столь далеко: неужели корни сегодняшних событий прослеживаются уже в тех веках?

Стоит, стоит... Что такое 700 - 800 лет? Всего 30 - 35 поколений. В сущности, совсем немного по сравнению с парой тысяч предков, отделяющих каждого из нас от обезьяно-людей...

15 июня 1215 года на Раннимедском лугу близ Виндзора английский король Иоанн Безземельный подписывает Великую хартию вольности, а 50 лет спустя следующий король, Генрих III, вынужден присягнуть первому парламенту; генеральные штаты во Франции, кортесы в Испании, сеймы в скандинавских странах появляются на свет примерно в одно время. В тех собраниях заседают, решая государственные дела, феодалы, духовенство, горожане, а кое-где даже и крестьяне.

Меж тем в 1211 году во Владимире князь Всеволод Большое Гнездо тоже созывает собрание разных сословий. Кроме Новгорода, вече функционирует и в других центрах Древней Руси. Растут русские города; княжеская власть усиливается одновременно с вече, “парламентами”; складывается одно, а, может быть (учитывая огромные расстояния), - несколько восточнославянских государств, близких по типу развития к Польше, Германии и другим европейским королевствам. Но не сбылось...

Монгольское нашествие, вероятно, определило то “азиатское начало”, которое обернулось потом на Руси крепостным правом и лютым самодержавием.

Монгольское иго... Нам сегодня, постоянно рассуждающим об угрозе ядерной катастрофы, о сотнях миллионов возможных жертв, иногда представляются мизерными, несопоставимыми горести далеких предков... И напрасно!

Точной статистики, конечно, нет, но, по мнению ряда исследователей, например, 40-миллионное население тогдашнего Ирана (немного меньше, чем ныне!) сократилось после монгольского удара более чем в четыре раза!

Завоеватели многих убили, иных увели в плен, однако большая часть жизней была взята голодом, так как победители разрушили каналы, сожгли поля...

Потери, вполне сопоставимые с атомной войной.

Нечто подобное было, по-видимому, на Руси и в других странах, по которым прошли орды Чингиз-хана и Батыя (сто лет спустя примерно такой же “ядерный” удар нанесет Европе чума - черная смерть, уносившая каждого второго).

Великое и страшное нашествие на четверть тысячелетия отрезало Россию от европейских связей, европейского развития. Невозможно, конечно, согласиться с парадоксальным мнением Л.Н. Гумилева, будто монгольское иго было лучшим уделом для Руси, ибо, во-первых, спасло ее от ига немецкого, а, во-вторых, - не могло столь болезненно затронуть самобытность народа, как это произошло бы при более культурных немецких захватчиках.

Не верю, будто такой эрудит, как Гумилев, не знает фактов, которыми его легко оспорить; увлеченный своей теорией, он впадает в крайность и не замечает, к примеру, что силы “псов-рыцарей” были несравненно слабее монгольских: Александр Невский остановил их войском одного княжества. Отнюдь не восхваляя какое-либо чужеземное владычество вообще, напомню, что монгольское иго было ужасным; что прежде всего и более всего оно ударило по древнерусским городам, великолепным очагам ремесла, культуры (целый ряд искусств и ремесел после того был совершенно утрачен и даже секрет производства забыт).

А ведь именно города были носителями торгового начала, товарности, будущей буржуазности, - пример Европы налицо!

Ни к чему отыскивать положительные стороны такого ига по сравнению с абстрактным, несуществовавшим и неосуществимым тогда игом немецким. И прежде всего потому, что результат прихода Батыя прост и страшен: население, уменьшившееся в несколько раз; разорение, угнетение, унижение; упадок как княжеской власти, так и ростков свободы, о которых мы говорили; сожженным деревням легче поднять голову - их “технология” сравнительно проста, - городам же, таким, как Киев, Владимир, нанесен удар сокрушительный: целые десятилетия они, можно сказать, почти не существовали.

Наконец, простая статистика: 10 - 12 крупных русских княжеств перед 1237 годом (появление Батыя), к концу XIII столетия число же их в несколько раз больше. Раздробленность, упадок.

Монголы сломали одну российскую историческую судьбу и стимулировали другую; то же относится и к другим побежденным, растерзанным народам. Завоевав полмира, ордынцы тем самым отравляли собственную цивилизацию, придавали ей черты уродливого паразитизма, загнивания, и отсюда начался их будущий упадок... Тонкость и сложность проблемы прекрасно чувствовал Андрей Тарковский, когда в фильме “Андрей Рублев” представил монгольских воинов не хуже и не лучше того российского феодального воинства, которое вместе с ними идет грабить один из русских городов; вспомним своеобразное рыцарство завоевателей в обращении с глухонемой пленницей и т. п.; вспомним также нравственно точные характеристики и русских, и монголов в книгах В. Яна, где все хороши и ужасны по-своему, но нет и тени великодержавного, мстительного превосходства...

Однако еще и еще раз повторим, пускай очень известные, строки Пушкина: “Образующееся (европейское) просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией... Татары не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили ей ни алгебры, ни Аристотеля”.

ЕЩЕ 250 ЛЕТ

Еще 8 - 10 поколений.

Возвышение Москвы, Иван Калига, Куликовская битва; наконец, в 1480 году Иван III свергает монгольское иго и завершает к этому же времени объединение Руси.

Внешне опять же - вровень с Европой: именно в XV веке, даже можно сказать, почти в те же годы, завершается объединение ряда западных государств: современник Ивана III король Людовик XI (1461 - 1483) объединяет Францию; в 1485 году завершается последняя страшная смута в Англии - война Алой и Белой розы, на британском престоле самодержавные Тюдоры. В 1479 году брак Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской завершает создание единого Испанского королевства.

В Москве - государь всея Руси, в западных столицах - тоже государи “всея Франции, Англии...” (Германии же, Италии еще четыре века жить в раздроблении).

Жестокие, подозрительные, властные Иван III, Василий III, Иван Грозный. Но и “вселенский паук” Людовик XI ничуть не добрее - весьма щедр на казни, пытки; Генрих VIII Английский многими тираническими действиями и намерениями напоминает Ивана Грозного (принявшего титул царя как раз в год смерти английского “коллеги”): да и число жен у двух тиранов почти совпадает - шесть у Генриха, семь у Ивана...

Грозный, заметим, по крайней мере своих цариц не казнил, иногда отсылал в монастырь: Генрих же сделал плаху элементом семейной жизни.

У восточно- и западноевропейских правителей 500 лет назад можно найти и ряд других сходных черт: западные короли, набирая силу, вынуждены опираться на сословно-представительные учреждения, ограничивающие абсолютных властителей, но одновременно - поддерживающие, финансирующие. В России XVI и XVII веков - время Земских соборов, где так же, как и в парламенте, генеральных штатах и кортесах, собираются представители сословий (изредка даже государственные крестьяне) и решают разные государственные дела. Английский дипломат Горсей в 1584 году извещал свое правительство о действиях “русского парламента”.

Похоже, очень похоже. И совсем не похоже.

Главное и основное отличие: на Западе куда сильнее, чем на Востоке, - города, промышленность, торговля, буржуазия; а где буржуазность, товарность, там крепнут свободы, местные и городские; еще сравнительно Небольшие, но те самые, которые прежде на Руси были, но “сгорели” в пожарах XIII - XIV веков.

Любой грамотный ученик VI - VII класса знает, что и русские цари, и западные короли сражались с крупными феодалами, а опирались, во-первых, на мелких дворян (вроде столь знакомых героев книг, как д'Артаньян во Франции или князь Серебряный в России); во-вторых, на духовенство, заинтересованное в объединении и централизации; и, в-третьих, на горожан, еще более заинтересованных в порядке, спокойной возможности производить и торговать.

Действительно, московский посадский люд, а также купцы, ремесленники других городов поддерживают государей, и те на них “зла не имеют”. Но соотношение сил все-таки совсем иное, чем в Париже, Лондоне, Лионе, Севилье.

400 лет спустя в сибирской ссылке Чернышевский напишет автобиографический роман “Пролог”, где главный герой Волгин (“списанный” с самого автора) рассуждает о недостаточности мелких отдельных уступок: “Суд присяжных... Великая важность он сам по себе, - был ли он в Англии при Тюдорах и Стюартах? Чему он мешал?.. Все вздор”.

При всем уважении к автору - герою “Пролога”, никак не можем с ним согласиться: тут, пожалуй, проскальзывает очень характерный российский взгляд “или все - или ничего!”

Нет, суд присяжных не вздор! Ведущий свою историю из Древней Греции, он начал набирать силу в Англии с XII века, а в XIV - XV уже был очень заметным явлением британской жизни. Позже укрепляются местные суды во Франции (“парламенты”), в Германии и других странах.

Эти судебные парламенты не следует смешивать с английским законодательным парламентом.

Многому они не могли помешать, но кое-чему сумели. Влиятельный суд - символ свободы, оппозиции даже при самом внушительном абсолютистском режиме; само его существование - признак “разделения властей” (воспетого все тем же Монтескье) - законодательной, исполнительной, судебной.

Все эти рассуждения напоминают о том, что российский царь имел куда больше власти над своими подданными, чем французский и английский. Людовику XI было куда труднее “просто так” расправиться с героями “Квентина Дорварда”, а Людовику XIV - с “тремя мушкетерами”, нежели Ивану Грозному и Петру I со своими боярами и дворянами (князем Серебряным или “царским арапом”).

И это вовсе не потому, что западные монархи были добрее и благонравнее российских. Отнюдь нет! Просто и те, и другие знали границы своих возможностей: несколько попыток английских и французских королей усилиться встречали столь крепкий отпор городов, парламента, судов, дворянства, народа, что в результате образовалась равнодействующая, более или менее устраивающая обе стороны.

На Руси же “механизм самовластия” был иным (мы вынуждены упрощенно излагать недавние исследования А. А. Зимина, Н.Н. Покровского, Д. Н. Альшица, В. Б. Кобрина и других ученых).

Страна объединилась в одно время с западными монархиями, хотя уровень товарности, буржуазности (соединяющих “торговыми узами” разные, прежде почти не связанные друг с другом области) - этот уровень в России был намного ниже, и при спокойных обстоятельствах ей полагалось бы еще пару столетий набирать буржуазность и только после того - объединяться. Спокойных обстоятельств, однако, не было: борьба с монгольским, польско-литовским натиском и другими опасными соседями, несомненно, ускорила объединение. Недостаток объединяющей, скрепляющей силы, которую на Западе играло “третье сословие”, с лихвой взяло на себя само Российское государство; при этом оно примерно во столько же раз было неограниченнее западных, во сколько российская буржуазность уступала европейской. Вот едва ли не формула самовластья! В конце XV и XVI веке “вдруг” под властью Москвы образовалась огромная империя, позже распространившаяся за Урал.

Есть, очевидно, два способа управления такими территориями: первый - когда большую роль играет местное самоуправление, выбранное населением и отчасти контролируемое из центра.

Один из создателей США, Томас Джефферсон, писал: “Наша страна слишком велика для того, чтобы всеми ее делами ведало одно правительство”.

Второй способ - централизаторский: сверху донизу всеведущая административная власть, которая подавляет всяческое самоуправление.

На Западе, как легко догадаться, дело пошло первым путем: короли плюс парламенты, городские и провинциальные общины, суды и т. п. На Руси дело решалось в основном при Иване Грозном и после него. Довольно долго, в течение всего XVII века, города, окраины еще норовили выбирать воевод, сами пытались ведать своими делами.

Недавние исследования советского историка Н.Н. Покровского позволили наглядно представить, как, например, отстаивали в ту пору свои права Томск и другие сибирские города и как постепенно центр подминал, сокрушал старинные вольности.

Для этого царям вместо старого, патриархального управления, рассчитанного на небольшие владения, потребовалось создание совершенно нового, разветвленного аппарата власти, пронизывающего всю империю, до края которой в XVII веке даже быстрейшие гонцы ездили более года (а неторопливые бояре года по три!).

В своей недавней работе Д. Н, Альшиц показал бессодержательность наших споров о времени окончания опричнины. Раньше во многих исследованиях и учебниках было принято, что это учреждение существовало семь лет, с 1565 по 1572-й; потом ученые “присмотрелись” и пришли к выводу, что под другими названиями новая мощная карательная организация продолжала существовать до конца грозного правления, то есть до 1584-го. Оказалось, что дело не во временной, “чрезвычайной” мере; просто за эти годы был создан принципиально новый механизм, с помощью которого можно управлять огромной страной, не поощряя, а, наоборот, гася ростки демократии. И если так, то в широком смысле слова опричнина не оканчивается ни в XVI, ни даже в XIX веке...

Исследователь констатирует: “Трудно обнаружить во всей дальнейшей истории самодержавия периоды, когда не проявляли бы себя те или иные опричные методы управления. Иначе и не могло быть. Социальное происхождение самодержавия неразрывно связано с опричниной. А происхождение, как известно, можно отрицать, но нельзя “отменить”.

Прошли те времена, когда читателям преподносилась простая и внешне очень убедительная схема: царь Иван боролся с боярами-изменниками, централизуя Русь. Потребность получать простые решения была, конечно, удовлетворена - но до поры до времени, пока идеальную схему не взорвали факты. На сегодня более или менее ясно, что Иван Грозный и его сподвижники подавляли всевозможные виды децентрализации. Не вообще с боярами бился царь Иван IV, а с теми боярами, дворянами, духовными лицами, “простолюдинами”, кто в той или иной форме отстаивал старинные права, древнерусские, или, можно сказать, “европейские”.

Царь с яростью обрушивал террор на всех тех, кто был носителем хотя бы некоторой самостоятельности, свободы. Жесткая расправа настигла членов Боярской думы, а также “Избранной рады” Сильвестра и Адашева, желавших ограничить единовластие “мудрыми советниками” от имени всей земли. “Чтобы не быть раздавленными событиями, - писал о том времени академик С. Б. Веселовский, - каждый спешил присоединиться к тем, кто имел возможность давить”. Вынужденный в условиях Ливонской войны и нехватки денег регулярно созывать Земские соборы, царь Иван в то же время люто ненавидел это слишком свободное учреждение и позже казнил многих депутатов.

Очень точно чувствовал тогдашнюю историческую ситуацию Николай Михайлович Карамзин: “Иоанн губительной рукою касался... будущих времен: ибо туча гладоносных насекомых, исчезнув, оставила целое семя в народе; и если иго Батыево унизило дух россиян, то, без сомнения, не возвысило его и царствование Иоанново”.

Вообще в любой системе политический механизм движется в двух направлениях - “снизу вверх” и “сверху вниз”; вопрос заключается в том, как эти два течения соотносятся. Сосчитать невозможно, но оценить можно и должно: на Западе инициатива снизу (дворяне, города, промышленность, относительно вольные крестьяне) была куда большей, чем на Востоке Европы. На Руси же огромные возможности, заложенные в народе, - энергия многовековой борьбы с захватчиками, преодоление суровой природы и огромных пространств, - значительная часть этой энергии, народной силы, самостоятельно, вне контроля самодержавия, не проявлялась; если же это случалось (казаки, землепроходцы), то Москва рано или поздно делала этих вольных людей носителями своей воли... Положение народа былопoдqбнo бурному, могучему потоку, крепко замкнутому и направляемому каменными берегами, плотинами и шлюзами.

Великий народ, вступивший в состояние “повышенной активности” (по Л. Н, Гумилеву, - “пассионарности”), мог все: и монголов прогнать, и гигантскую Сибирь освоить, и - когда наступила Смута, а царской власти на время не стало - выгнать захватчиков, и эту власть снова поставить...

Народ мог все... Даже содействовать собственному закабалению.

Трагедия была в том, что он был, в сущности, лишен тех лидеров, какими на Западе в ту пору были горожане, третье сословие. И, разумеется, не случайно объединение королевств в Европе не сопровождалось чем-то похожим на крепостное право.

В России же, начавшись с закона о Юрьевом дне (1497 год), закрепощение нарастало в течение всего XVI века и завершилось в середине XVII. Отчего же?

Простой ответ: очень сильное государство могло закабалять, тогда как не столь централизованное - опасалось. Доля истины есть и в столь прямолинейном объяснении, но не станем торопиться. Как и в политике, тут было два пути.

Товарность, необходимость в деньгах - в XIV - XVI веках, пусть в разной степени, это проблема для всей Европы. У господствующего слоя есть, в сущности, два способа “взимания дани”. Первый - внеэкономический, административный, способ прямого отимания.

Второй - денежная рента, налоги, оброки, взимаемые с крестьянских, купеческих, ремесленных доходов.

Легко заметить, что при первом способе государству (и дворянству, на которое оно опирается) выгодно насильственно прикрепить крестьян к земле, свести к минимуму их самостоятельность; второй способ - “товарный”, “демократический”. В этом случае буржуазность и капитализм поощряются - в крепостническом же варианте они, понятно, погашаются.

Напомним, что не от доброты или благородства западные рыцари и бароны не закрепостили своих подданных, но оттого, что не могли!

История сохранила нам любопытнейшие данные о попытке английских и французских сеньоров, наряду со стремлением увеличить денежный оброк, попробовать “крепостнический вариант”, причем на сто лет раньше, чем это случилось в России.

Во Франции, разоренной Столетней войной и чумой, вырастал “новый серваж” - крепостное право. В Англии “черная смерть”, унесшая в середине XIV века значительную часть рабочей силы, грозила разорением уцелевшим лордам и сеньорам. “Едва ли может быть сомнение, - писал академик Д.М.Петрушевский, обобщая огромное количество фактов, - что благодаря черной смерти почти упразднившееся силою вещей крепостное право <в Англии> опять возрождается, - и притом гораздо в более тяжелых сравнительно с прежним... формах”. Замети